Родительское собрание "Зачем человеку детство".
материал (5 класс) по теме
Мы сегодня будем говорить о наших детях. Нам кажется, нет, мы просто уверены, что знаем и понимаем их очень хорошо. Мы знаем, какие у наших дочек и сыновей глаза, знаем как они смеются, знаем каждую родинку на теле, каждую ямочку на щечках… Более того, мы знаем что они ХОТЯТ, что ЛЮБЯТ, что им НРАВИТСЯ, что их сердит и расстраивает. Мы знаем про них все, потому что ЛЮБИМ их, потому что хотим их добра, потому что ничего дороже чем они у нас нет…
И все же… Наверное нет семей, где между взрослыми и детьми не возникали бы ссоры, нередко приводящих к очень серьезным последствиям.
Я хочу сегодня предложить вам, уважаемые родители, посмотреть на наших детей и на наши взаимоотношения с ними под другим углом… Мы будем обсуждать некоторые проблемы не из жизни нашего класса. Из жизни ДЕТЕЙ и ВЗРОСЛЫХ вообще. Всякое совпадение имен и примеров- лишь совпадение. Но возможно те советы, которые сегодня прозвучат помогут вам в реальной жизни…
Скачать:
Вложение | Размер |
---|---|
![]() | 467.5 КБ |
Предварительный просмотр:
Родительское собрание
«Зачем человеку детство»
Используемая литература:
- Владимир Львович Леви «Как воспитывать родителей»
- Павел Санаев «Похороните меня за плинтусом»
- Максим Мейстер «Взгляд из сердца»
- Галина Николаевна Щербакова «Вам и не снилось»
- Владимир Георгиевич Машков « Как я был вундеркиндом2
Необходимое оборудование:
Форма организации: групповое обсуждение
Разминка: игра, «Встаньте те , кто»…
Вступительное слово учителя:
Хорошо, если в качестве вступления и фоном слов учителя будут демонстрироваться фотографии детей класса (или отрывок видеохроники жизни класса).
Учитель: Мы сегодня будем говорить о наших детях. Нам кажется, нет, мы просто уверены, что знаем и понимаем их очень хорошо. Мы знаем, какие у наших дочек и сыновей глаза, знаем как они смеются, знаем каждую родинку на теле, каждую ямочку на щечках… Более того, мы знаем что они ХОТЯТ, что ЛЮБЯТ, что им НРАВИТСЯ, что их сердит и расстраивает. Мы знаем про них все, потому что ЛЮБИМ их, потому что хотим их добра, потому что ничего дороже чем они у нас нет…
И все же… Наверное нет семей, где между взрослыми и детьми не возникали бы ссоры, нередко приводящих к очень серьезным последствиям.
Я хочу сегодня предложить вам, уважаемые родители, посмотреть на наших детей и на наши взаимоотношения с ними под другим углом… Мы будем обсуждать некоторые проблемы не из жизни нашего класса. Из жизни ДЕТЕЙ и ВЗРОСЛЫХ вообще. Всякое совпадение имен и примеров- лишь совпадение. Но возможно те советы, которые сегодня прозвучат помогут вам в реальной жизни…
И начнем мы с довольно традиционного упражнения. Я прошу вас с мест называть черты характера, поведения «идеального ребенка». Какого ребенка мы называем хорошим?
Родители с места называют черты, учитель за каждый ответ дает родителям карточки 6 цветов (затем по этим цветам будут сформированы группы). Помощник учителя фиксирует названные черты на доске на специальных карточках.
Далее работа организована в 5-6 группах. На обсуждение вопросов группе дается 5-7 минут, затем группы по-очереди выступают и озвучивают свои мысли.
Задание 1. Какие черты характеры сегодняшним детям? Что им присуще сегодня в поведении, в интересах, в жизни вообще?
Учитель фиксирует названные черты в общий список на карточках.
Учитель : Попытаемся разобраться. Вы убеждены - я убежден - мы убеждены, мы твердо знаем, нет никаких сомнений в том, что нашему ребенку НАДО:
- хорошо и вовремя кушать,
- учиться на пятерки,
- заниматься спортом, следить за здоровьем,
- быть честным, ответственным, аккуратным,
- быть смелым, уметь за себя постоять..
- закончить, поступить, сдать, выполнить,
-получить.. добиться.. достичь..
И вот мы начинаем:
- приказывать,
- требовать,
- добиваться,
а также:
- убеждать,
- уговаривать,
- напоминать,
а также:
-советовать,
-подсказывать,
-высказывать свои мнения, пожелания и предложения,
-обещать и брать обещания,
а также:
ворчать, скрипеть, нудеть, зудеть, давать ЦУ, капать на мозги, пилить, мотать душу
НО:
За годы работы в школе я узнала не одну сотню людей, маленьких и больших, которые:
не здороваются
- не умываются
- не читают книги
- не занимаются спортом, музыкой, языком..
- не учатся
- не работают
- не женятся
- не лечатся
- не живут
только потому, что их к этому понуждали
И приблизительно столько же тех, которые:
- сосут палец
- грызут ногти
- ковыряют в носу
- курят
- пьют
- бездельничают
- матерятся
- плюются
- воруют
лишь потому, что их заставляли не делать этого
Учитель: «В следующий раз полезет - дай ему как следует, - учил отец» - Вот так, по-боксерски, или вот так, самбо. Понял? Надо уметь за себя постоять, надо быть мужчиной. Если он сильнее тебя или много их, хватай палку или кирпич. Ясно? А если еще раз распустишь нюни, я тебе еще не так.. (Указал на ремень.)
Так было внушено девятилетнему Толику, мальчику нежному и робкому, бороться с обидчиками только собственными силами и подручными средствами. По-мужски. И так один из его обидчиков, девятилетний Андрей, остался навсегда инвалидом, или, как говорили раньше, кривым: в результате удара палкой в лицо потерял глаз.
«Но я же не говорил ему: бей палкой в глаз, - оправдывался отец на суде. - Я не учил его бить палкой, да еще острой, а только... Ну, махнуть разок, чтоб пугнуть... Кто же знал...»
Учитель : Почему же так происходит? Мы наивно убеждены, что слова, говоримые ребенку (великовозрастному включительно), воспринимаются им в том значении, которое имеют для нас.
Но мы не слышим песни своего подсознания, музыки, далеко не всегда сладкозвучной, в которую преобразует наши слова подсознание ребенка.
Что скрывается за самой простой ситуацией, случающейся в каждом доме?
Учитель зачитывает сценку( или она идет в записи или учитель просит разыграть сценку двух родителей).
Сын: - Мам, я пойду гулять.
Мама: - Уроки сделал?
Сын: - Угу.
Мама: - Чтоб через час был дома.
Сын: - Ну, я пошел.
Мама: - Надень куртку, холодно.
Сын: - Не, не холодно. Витька уже без куртки.
Мама: - Надень, тебе говорю, простудишься.
Сын: - Да не холодно же! Ну не хочу! Отстань!
Мама: - Что? Ты опять грубишь?...
Обсуждаются вопросы:
1. Проанализируйте эту сценку. Насколько она традиционна для многих семей?
2. Почему в конце возникает непонимание? Чем закончится эта ссора7
Учитель :Я хочу чтобы вы были откровенны и прислушались к более глубоким своим мыслям и мотивам поведения, чем желание выглядеть хорошо в глазах окружающих. Я предлагаю вам сыграть сейчас в одну игру. Действующими лицами будем мы с вами как родители и наше подсознание…
Задание 2.Четырехугольная площадка расчерчивается квадратами, наподобие детских «классиков», вот с такими обозначениями.
Это Поле Отношений, построенное по координатам главных взаимных позиций Взрослого и Ребенка.
Ребенок находится в самом центре.
Взрослые - где-то внутри.
Затем разыгрываются сценки, в которых каждый поочередно исполняет роли Родителя и Ребенка.
В каждой сценке участвует 4 родителя и один игрок выполняет роль ребенка.
Ведущий просит занять каждого из четырех участников какое-то место в квадрате. Как только родители занимают места, они должны задать вопрос или выполнить действие по отношению к ребенку в той или иной роли. Игрок задает вопрос и комментирует его вслух. Затем учитель включает запись, где «голос подсознательного» комментирует возможные реальные мотивы родителя( если нет возможность записать, можно комментарии сделать на листочках и в нужный момент родители сами их зачитывают).
Перед началом игры стоит еще раз напомнить- мы пока не обсуждаем, просто наблюдаем за собой и своими мыслями.
Сценка 1. Родитель должен обратиться к ребенку с одним вопросом :«Ну, как дела?»
Виноватый: «Бедняжка, я знаю, что тебе скверно живется, и я опять делаю что-то не так, но...»
Отстраняющий: «Надеюсь, ты понимаешь, что мне не до тебя, и не станешь рассказывать, как дела».
Сверхопекающий: «Дай мне исчерпывающую информацию, чтобы я понял, во что следует немедленно вмешаться. Дай возможность позаботиться о тебе».
Обвиняющий: «Что еще натворил, признавайся, засранец. Хорошего от тебя не жду, ща как дам...»
Сценка 2. Участвую мамы. Нужно сказать ребенку «Ужин готов.
Виноватая: «Соизволь, сделай милость, покушай, лапочка, хоть это и не совсем то, что ты любишь».
Отстраняющая: «Как видишь, я выполняю свою функцию. А вообще, шел бы ты к бабушке».
Сверхопекающая: «Не вздумай отказываться, ешь все до крошки, это полезно».
Обвиняющая: «Марш к столу, паразит!»
Сценка 3. Участвую папы. Нужно сказать ребенку «Иди делать уроки».
Виноватый: «Знаю, тебе не хочется, но хоть для очистки совести, хоть для вида - позанимаемся чуток, а?.. Ну, пожалуйста, ну хотя бы немножко...»
Отстраняющий: «Делай в принципе что угодно. Главное, чтобы тебя было не видно и не слышно».
Сверхопекающий: «Я и только я знаю, что тебе надлежит делать в каждый момент и всю жизнь, без меня ни шагу. Я всегда буду делать с тобой уроки! Я всегда буду с тобой, вечно вместе!..»
Обвиняющий: «Опять будешь ловить мух, лентяй злостный, халявщик бессовестный. Я тебе покажу, я научу, я заставлю, ты у меня получишь!»
Обсуждаются вопросы:
1. Насколько часто случаются подобные ситуации в жизни? Что они означают?
2. Выскажете свое отношение, в чем «неправильность» каждой из позиций взрослого?
Учитель: А что думает ребенок О НАС? Трудно представить, но они тоже ДУМАЮТ о нас…
Узнать, как ребенок относится к взрослым, можно отчасти по его поведению, глазам и осанке, отчасти по играм, рисункам, тестам и прочим косвенным проявлениям, но только отчасти. Кое-какую информацию можно было бы почерпнуть, имей мы незримый доступ к детским компаниям; но даже если бы наша познавательная техника и шагнула столь далеко, мы, боюсь, оказались бы в научном смысле разочарованными.
В том, что касается отношений со взрослыми, с родителями особенно, дети не часто откровенничают и между собой. Нужно еще поверить в свое право не то чтобы говорить правду, но хотя бы думать о ней. В сравнении с тем, как обычно многословны родители в рассказах о детях и о себе, дети -великие молчальники. И не потому, что им нечего рассказать. Потому что некому.
Задание 3. Послушайте запись. Ответьте на вопросы.
Петя (6 лет)
- Ты маму любишь?
- Угу. (Раз в день люблю, пять раз не люблю.)
Гоша, 5 лет.
- Моя бабушка добрая. Но она не умеет быть доброй.
- Не умеет?
- Нет.
- А как же?
- Она кричит.
- Кричит?.. И добрые кричат. И ты тоже иногда, а?
- Когда я кричу, я злой. А бабушка все время кричит.
- А откуда ты знаешь, что она добрая?
- Мама говорит.
Даня, 7 лет.
- Моя мама очень хорошая и очень скучная. А мой папа очень интересный и очень плохой.
- А что в нем... интересного?
- Он большой, сильный. Он умеет... (Перечисление.) Он знает... (Перечисление.)
- И ты, наверное, хочешь быть хорошим, как мама, и интересным, как папа?
- Нет. Я хочу быть невидимкой. Хочу быть никаким.
Даша, 11 лет.
- Папу я очень люблю. У меня другой папа был, но это неважно. Папа замечательный, я его очень...
- И маму, конечно.
- И маму... Только она не дает.
- Чего не дает?
- Она мешает... Ну, не дает себя любить. Вот как-то толкается глазами. Будто говорит, что я ее не люблю.
Иван , 13 лет
- Стук слышу - папа входит - все, не соображаю, и сразу вот здесь что-то сжимается... Раздевается... Шаркает, сопит... Еще не знаю, в чем виноват, но в чем-то виноват, это уж точно... «Времени уже вон сколько, а за уроки не брался, в комнате бардак, ведро не вынес, лампу разбил мячом, ковер залил чернилами...»… А откуда я знал, что мячик туда отскочит!..
Оксана, 13 лет.
- Они у меня чудесные, самые-самые... Я еще в восемь лет решила, что, когда они умрут, я тоже умру... Они меня не знают, я рассказывать не умею, а они сразу говорят, хорошо или плохо, правильно или неправильно... Они умные, добрые, я такой никогда не стану. А теперь я хочу умереть, больше не могу их любить...
Саша, 14 лет.
- Когда я дома, они говорят, что я им мешаю жить. А что я им делаю?.. Музыку включаю... Ракету сделал один раз из расчески, немного повоняло... Ухожу, стараюсь не приходить подольше. Возвращаюсь: опять шляешься, ни фига не делаешь, нарочно заставляешь волноваться, мешаешь жить!.. Котенка принес - тоже им плохо, не нравится, как пахнет... Ну я им и сказал один раз.
- Ну, что не надо было меня рожать.
Марина, 18 лет.
- Вчера я им в первый раз сказала, что больше не могу есть яйца всмятку. Они уже двадцать лет подряд едят яйца всмятку, каждое утро, ни разу не пропускали...
Варвара, 12 лет.
Моя подруга Галка и я учимся в 7-м классе, сидим за одной партой. Я тоже Галка. Учимся не так плохо, как могли бы. А вчера первый раз в жизни задумались и спросили друг дружку, почему нам не хочется учиться.
Я сказала: «Я бы, может, и захотела, если б знала, что дальше будет. Мама все мне твердит в упрек, что была отличницей и много читала. Она и сейчас любит читать, только времени не хватает. А работает в какой-то конторе, денег мало, болеет много. Жить ей не нравится, жить не умеет, сама говорит. Зачем было отлично учиться, а теперь заставлять меня? Не понимаю». Галка сказала: «Да взрослые вообще глупые, ты что, не поняла еще? Хотят, чтобы и мы были такими же. Мы и будем такими же». Я говорю: «Не, я не буду». - «Будешь, куда ты денешься. Вот увидишь». - «А я не хочу. Я не буду». - «Ха-ха. Заставят». - «Никто меня не заставит». - «Ха-ха. Ты уже и так дура порядочная». - «А ты?» - «И я тоже. Только я уже понимаю, что я дура, а ты еще нет. Потому что ты дура круглая». - «А ты квадратная». Разругались, в общем. А сейчас я думаю: может, Галка права? Маленькой я была наивной, но ум свой какой-то у меня был, точно помню. А сейчас поглупела, правда. Потому что жить меня заставляют чужим умом, а не своим. Теперь я знаю, что взрослые не умнее детей, они только взрослее. И не взрослее даже, а просто больше и как-то тухлее, что ли. Скажите, пожалуйста, можно ли поумнеть? И зачем? Вот главное.
Обсуждаются вопросы:
- Выскажете свое мнение по каждой из историй детей. Как вы думаете, почему сложились такие отношения у них к родителям?
Учитель: Вернемся к нашей истории с мамой и мальчиком…
Сын: - Мам, я пойду гулять.
Мама: - Уроки сделал?
Сын: - Угу.
Мама: - Чтоб через час был дома.
Сын: - Ну, я пошел.
Мама: - Надень куртку, холодно.
Сын: - Не, не холодно. Витька уже без куртки.
Мама: - Надень, тебе говорю, простудишься.
Сын: - Да не холодно же! Ну не хочу! Отстань!
Мама: - Что? Ты опять грубишь?...
Учитель: А теперь я снова включу наше подсознание…
Сценка повторяется с записью.
Сын: - Мам, я пойду гулять.
Сын подсознательно разумеет: «Мне скучно, мой мозг в застое, мои нервы и мускулы ищут работы, мой дух томится»
Мама подсознательно слышит: «Не хочу ничего делать, я безответственный лентяй, мне лишь бы поразвлекаться»
Мама: - Уроки сделал?
Сын подсознательно слышит: «Не забывай, что ты не свободен».
Мама подсознательно разумеет: «Тебе хорошо. А мне еще стирать твои штаны»
Сын: - Угу.
Сын подсознательно разумеет: «Помню, разве ты дашь забыть»
Мама подсознательно слышит: «Смотрел в книгу, а видел фигу»
Мама: - Чтоб через час был дома.
Сын подсознательно слышит: «Не верю тебе по-прежнему и не надейся, что когда-нибудь будет иначе».
Мама разумеет: «Можешь погулять и подольше, у меня голова болит. Хоть бы побыстрей вырос что ли».
Сын: - Ну, я пошел.
Сын подсознательно разумеет: «Не надеяться невозможно. Ухожу собирать силы для продолжения сопротивления».
Мама подсознательно слышит: «Ты отлично знаешь, что я вовремя не вернусь, а проверку уроков замнем».
Мама: - Надень куртку, холодно.
Сын подсознательно слышит: «Не забудь, что ты маленький и останешься таким навсегда».
Мама подсознательно разумеет: «Глупыш, я люблю тебя».
Сын: - Не, не холодно. Витька уже без куртки.
Сын подсознательно разумеет: «Ну когда же ты наконец прекратишь свою мелочную опеку? Я хочу наконец и померзнуть».
Мама подсознательно слышит: «Есть матери и поумнее».
Мама: - Надень, тебе говорю, простудишься.
Сын подсознательно слышит: «Оставайся маленьким, не имей своей воли».
Мама подсознательно разумеет: «Пускай я не самая умная, но когда-нибудь ты поймешь, что лучшей у тебя быть не могло».
Сын: - Да не холодно же! Ну не хочу! Отстань!
Сын подсознательно разумеет: «Прости, не могу выразить это иначе. Не мешай мне тебя любить!»
Мама подсознательно слышит: Ты мне надоела, ты глупа, я не люблю тебя».
Мама: - Что? Ты опять грубишь?
Мама подсознательно разумеет: «У тебя все-таки характер отца».
Учитель: Вот так, за простыми фразами скрывается пропасть…
Задание 4. Прочитайте текст. Попробуйте определить «подсознательные мысли участников».
Основной прием « Пленум»
Прием «Пленум» Используется при анализе текстов, документов, других материалов. Участники делятся на группы в 5-7 человек. Каждый участник получает необходимые для анализа материалы. В каждой группы определяется человек, который будет выступать от имени группы в конце обсуждения. Структура этапов работы по группам :
При групповой работе необходимо в каждой группе заранее распределить «роли» группового обсуждения. Чаще всего это:
При необходимости выделятся другие роли. |
Группа 1.
На пляже отец велит 10-летнему сыну: - Сними рубашку.
Сын, ничего не говоря, делает отрицательный жест.
Отец настаивает: - Сними, жарко.
- Не жарко.
- Да сними же, тебе говорю, весь вспотел.
- Не хочу. Не сниму.
- Я кому говорю! - Отец грозно нахмуривается и хватает сына, тот упирается, начинается сцена насилия...
Обсуждаются вопросы:
- Каковы возможные мотивы упрямства сына?
- Почему отец так настаивает на своем?
- Как нужно поступить отцу?
Группа 2.
За обеденным столом пятилетний Антон, он же Сын и Внук; Папа, он же Зять; Бабушка, она же Теща.
Антон плохо ест, играет вилкой; Бабушка сердится, требует, чтобы Антон ел как следует.
Папа слушает и ест.
Вдруг Сын спрашивает:
- Папа, а почему Бабушка такая скучная и ворчливая?
Бабушка, напряженно улыбаясь, смотрит на Папу. Что он ответит?..
Обсуждаются вопросы:
- Что говорит подсознание всех участников сценки?
- Как поступит папа?
Группа 3.
За обеденным столом Антон и Бабушка. Антон задумчиво грызет пряник.
Бабушка (ласково, заботливо): - Антоша, оставь пряник, он черствый. На, съешь лучше апельсин. Смотри, какой красивый! Я тебе очищу..
Антон (вяло): - Не хочу апельсин.
Бабушка (убежденно): - Антон, апельсины надо есть! В них витамин цэ.
Антон (убежденно): - Не хочу витамин цэ.
Бабушка: - Но почему же, Антон? Ведь это же очень полезно.
Антон (проникновенно): - А я не хочу полезно.
Бабушка (категорически): - Надо слушаться!
Антон (с печальной усмешкой): - А я не буду.
Бабушка (возмущенно обращаясь в пространство): - Вот и говори с ним. Избаловали детей. Антон, как тебе не стыдно?!
Антон (примирительно): - Иди ты знаешь куда..
Обсуждаются вопросы:
1.Что говорит подсознание всех участников сценки?
2.Как следовало бы поступить в этой ситуации бабушке?
Учитель: Вот так. Управление или забота…Мы нередко прикрываем стремление УПРАВЛЯТЬ ребенком словом воспитывать и заботиться…Стремление взрослых сделать ребенка послушным, управляемым существом на 99% эгоистично. Ведь они лицемерят или, во всяком случае, искренне лгут себе, когда утверждают, что воспитывают ребенка (читай: пытаются манипулировать им) ради его, а не своего блага.
Прежде всего они хотят, чтобы ребенок не создавал им проблем, чтобы был удобным. И слава Богу, что это в большинстве случаев неосуществимо.
Конфликт между взрослым Надо (читай - Мне Так Хочется!) и детским Хочу совершенно нормален. В этом противостоянии Ребенок растит свою волю и учится не только сдаваться и подчиняться, но и сопротивляться и подчинять, развивает не только привычку проигрывать, но и умение выигрывать или проигрывать, по крайней мере, не с сухим счетом.
Взрослый же - раньше ли, позже ли - получает предметный урок оставления плодов действия и смирения.
Вопрос в том, сможет ли он этот урок принять... Вникнуть в мир своего ребенка, вчувствоваться в его жизнь изнутри - значит получить волшебный золотой ключик, открывающий ворота души. Нужно только всмотреться, вслушаться, сопоставить, вспомнить себя...
Увы, как раз потому, что взрослый - взрослый только снаружи, а не внутри, себя он не помнит и слепоглух к детскому существу. Отождествляет родительство с ролью начальства, няньки, охранника, финанс-попечителя, подаркодарителя... Не общается, а дает указания, не вникает, а вламывается, не разговаривает, а наезжает. И по-детски обижается, и ужасно сердится, когда получает в ответ шиш без масла...
А вот как могла бы разыграться предыдущая ситуация, если бы мы чуть-чуть понимали наших детей…
«Как Апельсин перехитрил Пряника»
переигровочный вариант, признанный лучшим
Бабушка: - Антон, помоги досказать сказку. Однажды Апельсин (достает апельсин) пришел в гости к Прянику и вдруг видит, что Пряник уходит в рот. «Эй, Пряник, - закричал Апельсин. - Постой, ты куда? Я же твой гость! Давай поговорим».
Антон-Пряник: - Давай.
Бабушка-Апельсин: - Слушай, Пряник, я ведь твой старый друг. Мне скучно без тебя. Если ты уйдешь в эту пещеру, я останусь один. Так с друзьями не поступают.
Антон-Пряник: - Я не знал, что ты придешь. Я могу и не уходить. Только вот меня немножко откусили уже.
Бабушка-Апельсин: - Это неважно. Давай пойдем вместе. Чур я первый.
Антон-Пряник: - Хитрый какой. Я первый начал..
Бабушка-Апельсин: - А я первый сказал, я и пенку слизал. Открывай-ка рот!
Антон-Пряник: - Давай по очереди.
Бабушка-Апельсин: - Ты уже откушен? Теперь моя очередь.
Антон ест апельсин, Цель достигнута перемещением взрослого в игровое поле ребенка и незаметным внушением «своей игры» с долей компромисса. Импровизация и чуть-чуть веселой фантазии! Все балдеют!
Учитель : Родители - мастера создавать события, против которых борются.
«Я же тебе показала! Вот так завязывай шнурок!. Тьфу! Да что же ты.. Да не так! Откуда у тебя руки растут?. Пусти, дай я сама! Бестолочь!»
«Опять согнулась, как крючок! Выпрямись, сколько раз говорить!»
«Ты что, последнюю извилину потеряла? Тут черным по белому: первая бригада экскаваторщиков вырыла за двадцать два дня столько кубометров грунта, сколько вторая вырыла за три недели. Одна за два дня, а другая за три ночи, понятно?» - «Не-а». - «Потому что думать не хочешь. Тупица! Дебилка!»
Вот одна из самых обычных, самых нелепых и трагичных ошибок. Ругая ребенка (и взрослого!), то есть более чем решительно и убежденно утверждая, что он (она):
лентяй,
трус,
бестолочь,
идиот,
подлец, -
мы это внушаем.
Ребенок верит этому. Ведь говорят затем, чтобы поверил, разве не так?.. Слова для ребенка значат лишь то, что значат. Всякое утверждение воспринимается однозначно: никакого переносного смысла. Взрослая игра «Понимай наоборот» усваивается не сразу, а подсознанием никогда не усваивается.
Оценивая - внушаем самооценку
Если говорить:
ничего из тебя никогда не выйдет!
Ты совершенно неисправим!
Самый настоящий предатель!
Тебе одна дорога (в тюрьму, под забор, на панель, в больницу, к чертовой матери), -
то так оно и окажется...
Ведь это внушение, самое что ни на есть настоящее внушение. Оно создает образ будущего, оно действует и спустя годы, даже напрочь забытое:
ты меня не любишь,
ты нарочно меня изводишь,
ты хочешь, чтобы я сошла с ума,
ты хочешь моей смерти.
Если такое повторить раз, другой, третий - то... Ребенок такому не хочет верить, но может поверить!..
Душа его легка и упруго подвижна, душа жизнерадостна!.. Но уже посеяны семена внутреннего разлада.
Уже надломленность в самой хрупкой основе - в ощущении своего достоинства, своего права жить, права быть самим собой...
«Да ведь как с гуся вода, как об стенку горох! Забывает через секунду! И опять за свое!..»
Так видит ребенка тупое псевдовоспитательское остервенение. Так толкает его в отчуждение, озлобление, разврат, воровство, наркоту, криминал, во тьму...
Если ребенок не воспринимает твои слова, если и угрозы твои, и ругань пропускает мимо ушей, если не действуют и наказания значит, что ребенок из последних сил
защищает свою самооценку
Грубит в ответ, делает назло, издевается?
защищает самооценку
Обещает исправиться, а продолжает?..
защищается и беззащитен
А для защиты лишь две возможности. Либо поверить, принять навязанный образ, войти в него и жить в нем... Либо - не принять, не поверить. Бороться!..
Как?..
Как угодно, только не так, как этого хочется нам.
Пойдет на все, чтобы доказать не нам, что все-таки стоит жизни на этом свете. В лучшем случае при внешней благополучности сохранит на всю жизнь неуверенность, внутреннюю ущербность. А в худшем...
Так самое необходимое - и высокое, и прекрасное! - мы связываем для ребенка с адом: с чувством собственной неполноценности и вины, с тревогой и злостью, со скукой и безлюбовностью.
Так в зародыше убиваем и страсть к истине, и потребность в самоусовершенствовании.
Почему я продолжаю делать все ту же ошибку?
По меньшей мере пять раз в день я продолжаю ловить себя в своих общениях все на том же «трам-тарарам». И даже в только что сказанном.
А сколько раз не ловлю
Учитель : «А почему мы такие? - я не сдавался, - такая жизнь потому что!»
Задание 5. Прочитайте текст, ответьте на вопросы
Вот в чем, наверное, дело. Наш родительский инстинкт потому так и горяч и дан с таким мощным избытком, что Природа, не знающая противозачаточных средств, вменяет нам в обязанность проявить его не какие-нибудь один-два раза, а много раз.
В яичниках женщины находятся 500-600 яйцеклеток, каждая из которых имеет шансы быть оплодотворенной; в семенниках мужчины - миллионы сперматозоидов. Много раз должна беременеть и рожать нормальная женщина, много раз зачинать и воспитывать нормальный мужчина.
Нормальная природная семья - многодетная, с несколькими поколениями детей - ранними, средними, поздними... Так рассчитан и организм человеческий, и психика с ее инстинктами. По идее мы все должны становиться многодетными отцами-патриархами и матушками-героинями!
И так ведь оно и было на протяжении тысяч предшествовавших поколений. Год за годом - ребенок, еще ребенок, еще... Старшие уже самостоятельны и имеют своих детей, младшие еще вынашиваются и вынянчиваются.
Старшие нянчат младших, те - еще более младших. Общий тяжелый труд и борьба за существование. Высокая смертность... Со стороны родителей - никакой демократии, никаких таких сантиментов.
Повышенное внимание только к самым малым, грудным. У каждого ребенка свои права соответственно возрасту, но еще больше обязанностей...
Таков в общих штрихах портрет естественной семьи. Это наша история, наши истоки, и так обстоит дело еще и до сих пор у изрядной части населения Земли. Восемнадцать детей имела еще и моя прабабушка, не отмеченная никакими наградами. И вот, если посмотреть на жизнь так, то оказывается, что у горячего родителя избытка родительской любви не так уж и много, а пожалуй, и вовсе нет. В самую меру, как раз.
Ну а что получается сегодня у нас с вами?..
Нормальная, простите, обычная цивилизованная городская семья имеет детей - один, два... Подумать только, с тремя уже считается чуть ли не многодетной! По счету дикарей «один, два, три - много»!..
Да ведь и троих-четверых детенышей с точки зрения эволюции с ее миллионовековым опытом недостаточно даже для обеспечения мало-мальской вероятности продолжения рода!
Легко представить себе, с какой жалостью и ужасом посмотрели бы наши пращуры на современную городскую пару, размышляющую, заводить или не заводить второго ребенка.
Давайте же осознаем внезапную перемену, эту серьезную ломку нашей природной психики. Не будем говорить «хорошо - плохо»: и в многодетности есть очевидные минусы, и в малодетности свои плюсы. Не все естественное хорошо, но все хорошее естественно!..
Основной, массовый факт: родительская любовь из естественно экстенсивной, то есть широко распределенной между множеством детей, сделалась неестественно интенсивной - узконаправленной на одного-двух.
То, что тысячелетиями распределялось между семью - двадцатью, теперь получает один, в лучшем случае двое. Всю любовь, все внимание. И не только, заметим, всю любовь и внимание. Ведь и тревогу, и властность, и агрессивность тоже можно распределять...
Воспитывая одного-двух детей, мы не успеваем объемно изучить роль Родителя и остаемся на всю жизнь неопытными. Когда дитя подрастает, наш неизрасходованный инстинкт заставляет нас видеть в нем все того же маленького; если дитя этому сопротивляется, инстинкт загоняется вглубь. Становясь бабушками и дедушками, либо выплескиваем избыток на внуков, что тоже опасно, либо, спохватываясь, решаемся наконец пожить для себя, но уже поздно...
Вывод: не ограничивать Ребенка своей любовью и не ограничиваться любовью к нему! Позволять себе любить и чужих детей, позволять себе любить целый мир, черт возьми, не боясь, что у Ребенка от этого что-то убавится! Наоборот, прибавится! Целый мир!
Вопросы для обсуждения:
- Выскажете свое отношение к тексту. С чем вы согласны, почему, с чем не согласны, почему?
Задание 6. Прочитайте текст. Выскажете свои отношения
Группа 1
Меня зовут Савельев Саша. Я учусь во втором классе и живу у бабушки с дедушкой. Мама променяла меня на карликакровопийцу и повесила на бабушкину шею тяжкой крестягой. Так я с четырех лет и вишу.
Свою повесть я решил начать с рассказа о купании, и не сомневайтесь, что рассказ этот будет интересным. Купание у бабушки было значительной процедурой, и вы в этом сейчас убедитесь.
Начиналось все довольно мирно. Ванна журча наполнялась водой, температура которой была ровно 37,5. Почему так, не знаю точно. Знаю, что при такой температуре лучше всего размножается одна тропическая водоросль, но на водоросль я был похож мало, а размножаться не собирался. В ванную ставился рефлектор, который дедушка должен был выносить по хлопку бабушки, и два стула, которые накрывались полотенцами. Один предназначался бабушке, второй… не будем забегать вперед.
Итак, ванна наполняется, я предчувствую «веселую» процедуру.
– Саша, ты скоро? – спрашивает бабушка.
– Иду! – бодро кричу я, снимая на ходу рейтузы из стопроцентной шерсти, но путаюсь в них и падаю.
– Что, ноги не держат?!
Я пытаюсь встать, но рейтузы цепляются за чтото, и я падаю вновь.
– Ты так и будешь надо мной издеваться, проклятая сволочь?!
– Я не издеваюсь.
– Твоя мать мне когдато сказала: «Я на нем отыграюсь». Так знай, я вас всех имела в виду, я сама отыграюсь на вас всех. Понял?
Я смутно понимал, что значит «отыграюсь», и почемуто решил, что бабушка утопит меня в ванне. С этой мыслью я побежал к дедушке. Услышав мое предположение, дедушка засмеялся, но я всетаки попросил его быть настороже. Сделав это, я успокоился и пошел в ванную, будучи уверенным, что если бабушка станет меня топить, то дедушка ворвется с топориком для мяса, я почемуто решил, что ворвется он именно с этим топориком и бабушкой займется. Потом он позвонит маме, она придет и на ней отыграется. Пока в моей голове бродили такие мысли, бабушка давала дедушке последние указания насчет рефлектора. Его надо было выносить по хлопку.
Последние приготовления окончены, дедушка проинструктирован, я лежу в воде, температура которой 37,5, а бабушка сидит рядом и мылит мочалку. Хлопья пены летят вокруг и исчезают в густом паре. В ванной жарко.
– Ну, давай шею.
Я вздрогнул: если будет душить, дедушка, пожалуй, не услышит. Но нет, просто моет…
Вам, наверное, покажется странным, почему сам не мылся. Дело в том, что такая сволочь, как я, ничего самостоятельно делать не может. Мать эту сволочь бросила, а сволочь еще и гниет постоянно, вот так и получилось. Вы, конечно, уже догадались, что объяснение это составлено со слов бабушки.
– Ногу вынь из воды. Другую. Руку. Выше подними, отсохла, что ли? Встань, не прислоняйся к кафелю.
– Жарко очень.
– Так надо.
– Почему никому так не надо, а мне надо? – Этот вопрос я задавал бабушке часто.
– Так никто же не гниет так, как ты. Ты же смердишь уже. Чувствуешь?
Я не чувствовал.
Но вот я чистый, надо вылезать. Облегченно вздохнув, я понимаю, что сегодня бабушка меня уже не утопит, и выбираюсь из ванной. Теперь вы узнаете, для чего нужен был второй стул – на него вставал я. Стоять на полу было нельзя, потому что изпод двери дуло, а все болезни начинаются, если застудить ноги. Балансируя, я старался не упасть, а бабушка меня вытирала. Сначала голову. Ее она тут же завязывала полотенцем, чтобы гайморит не обострился. Потом она вытирала все остальное, и я одевался.
Надевая колготки – синие шерстяные, которые дорого стоят и нигде не достать, – я почувствовал запах гари. Одна колготина доходила лишь до щиколотки. Сама ценная ее часть, та, которая образует носок, увы, догорала на рефлекторе.
– Вонючая, смердячая сволочь! – Мне показалось, что зубы у бабушки лязгнули. – Твоя мать тебе ничего не покупает! Я таскаю все на больных ногах!
Бабушка достает из лежавшего у двери пакета запасные колготки. На всякий случай обещает меня четвертовать. Я переодеваюсь. Смотрю на себя в зеркало. В ванной такая жара, что я стал красный, как индеец. Сходство дополняют полотенце на голове и пена на носу. Заглядевшись на индейца, оступаюсь на шатком стуле и лечу в ванну. ПШШШ! БАХ!
В это время дедушка смотрел футбол. Чу! Его тугое ухо уловило странный звук со стороны ванной.
«Рефлектор надо выносить!» – решил он и побежал.
Бежал он быстро и впопыхах схватил рефлектор за горячее место. Пришлось отпустить. Рефлектор описал дугу и упал бабушке на колени…
Подумав, что, услышав всплеск, дедушка бросился меня спасать и неудачно отыгрался на бабушке, я хотел было все объяснить, но в ванной уже бушевала стихия:
– Гицель проклятый, татарин ненавистный! – кричала бабушка, воинственно потрясая рефлектором и хлопая ладонью другой руки по дымящейся юбке. – Будь ты проклят небом, Богом, землей, птицами, рыбами, людьми, морями, воздухом! – Это было любимое бабушкино проклятье. – Чтоб на твою голову одни несчастья сыпались! Чтоб ты, кроме возмездия, ничего не видел!
Далее комбинация из нескольких слов, в значении которых я разобрался, когда познакомился с пятиклассником Димой Чугуновым.
– Вылезай, сволочь!
Снова комбинация – это уже в мой адрес.
– Будь ты проклят…
Любимое проклятие.
– Чтоб ты жизнь свою в тюрьме кончил…
Комбинация.
– Чтоб ты заживо в больнице сгнил! Чтоб у тебя отсохли печень, почки, мозг, сердце! Чтоб тебя сожрал стафилококк золотистый…
Комбинация.
– Раздевайся!
Неслыханная комбинация.
И снова, и снова, и снова…
….– Кто там? – спросил я дрожащим голосом, ожидая, что сейчас буркнет Рудиков бас, и тогда я с криком брошусь от двери.
– Я, – послышался голос моей Чумочки. – Открывай быстрее!
– Мама?!
Я не задумываясь открыл дверь. Чумочка вошла и, даже не обняв меня, торопливо сняла с крючка мое пальто.
– Собирайся скорее, пойдем со мной.
– Куда?
– Ко мне. Жить. Я тебя забираю.
– Как?
– Останешься у меня насовсем. Одевайся.
Не знаю почему, но в одну секунду я поверил, что это правда. Это было преступлением. Неслыханным преступлением, но, может быть, изза пережитого только что страха я не думал, что же мы с мамой творим, и чувствовал только ослепляющее ликование.
– Давай скорее, бабушка в магазине, сейчас придет. Что ты с собой берешь?
– Вот! – показал я свою коробку, которую успел уже вытащить изза тумбочки и в которую спрятал прилипшую к вспотевшей ладони блошку.
– Все?
– Все.
– Шарф надевай, метель на улице! Где он у тебя?
– Не знаю.
– Ищи скорей.
Чувствуя себя грабителем, который мечется по дому, куда вотвот вернутся хозяева, я бросился на поиски шарфа. Его нигде не было.
– Ладно, я тебе свой отдам. Замотай лучше, ты же простужен. Пошли.
Мы с мамой захлопнули дверь и сели в лифт.
«Успели! Успели!» – билась мысль, когда мы вышли из подъезда и, пряча лица в воротники от густой холодной метели, пошли к метро.
«Успели!» – ликовал я, когда мама дала мне высыпавшиеся из разменного автомата пятаки.
«Успели…» – думал я устало, когда мы вошли в ее квартиру.
Казалось, я должен был бы радоваться, суетиться, получив в свое распоряжение столько чудесных минут, или, наоборот, неспешно располагаться, зная, что смогу теперь говорить с мамой сколько захочется, но я сел в кресло, и все стало мне безразлично. Мне казалось, что время остановилось и я нахожусь в какомто странном месте, где дальше вытянутой руки ничего не существует. Есть кресло, есть стена, с которой удивленно смотрит на меня вырезанная из черной бумаги глазастая клякса, и ничего больше. А вот еще появилась мама… Она улыбается, но както странно, как будто извиняется, что привела меня в такой ограниченный мир. Только теперь я понял, что мы с ней совершили. Мы не просто ушли без спросу из дома. Мы чтото сломали, и без этого, наверное, нельзя будет жить. Как я буду есть, спать, где гулять? У меня нет больше железной дороги, машинок, МАДИ, Борьки… Есть коробка с мелочами, она лежит в кармане пальто, но зачем открывать ее, если мама сидит рядом? И где теперь бабушка? Ее тоже больше нет?
Я встал с кресла и прижался к маме, чтобы вознаградить себя за все потери счастьем, минуты которого не надо теперь считать, и с ужасом почувствовал; что счастья нет тоже. Я убежал от жизни, но она осталась внутри и не давала счастью занять свое место. А прежнего места у счастья уже не было. Невидимые руки хотели обнять маму, чтобы больше не отпускать, хотели успокоиться свершившимся раз и навсегда ожиданием – и не могли, зная, что почемуто не имеют на это пока права. Я тревожно подумал, что надо скорее вернуть все обратно, и понял, что тогда это право вовсе уйдет от них навсегда. Мне стало жарко. Я уткнулся маме в плечо и закрыл глаза. В темноте замелькали красные пятна.
– Да у тебя температура, – сказала мама и, взяв меня на руки, опустила в теплую воду. Я поплыл. По красному небу над моей головой носились черные птицы. Крылья у них были бесформенные, словно тряпки. Я нырнул и стал спускаться вдоль отвесной белой стены…
Мама укрыла меня в кровати одеялом и, притворив дверь, вышла из комнаты, когда в квартиру вошел Толя.
– Я все сделала, как ты сказал, – волнуясь, сообщила ему мама. – Мать в магазин пошла, я его увела.
– Где он?
– Лежит, разболелся совсем. Метель на улице, он и так простужен был… Толя, что я наделала! Мать меня уничтожит!
– Он будет с нами, мы это вчера решили. Скандал будет, и не один, но поддаваться не смей. Хватит ребенка калечить. Ты его мать. Почему он должен с сумасшедшими стариками жить?
– Она опять его отнимет. Она придет, я сдамся. Это мы повод придумывали, что денег у нас нет, что пока не расписаны… А я боюсь ее! Я только сейчас поняла, как боюсь! Забирала его, будто крала чтото. Такое чувство, что это не мой ребенок, а чужая вещь, которую мне и трогать запрещено. Она придет, я с ней не справлюсь. Она все, что захочет, со мной сделает… Толечка, не уходи никуда хотя бы первые дни! Будь рядом!
– Я не только не уйду, я считаю, что и говорить с ними я должен. На тебя они влияют, а я им скажу все, как мы решили. То, что мы расписываемся, им все равно, но теперь я хоть говорить могу. Какие у сожителя права заявлять деду с бабкой, что внук с ними больше не живет?
– А я тоже прав не чувствую! Я будто преступление совершила и кары жду. Они меня опять растопчут! Вырвут его, как тогда, пихнут в грудь – и все. А я и слова против не скажу, пойду только слезы глотать…
– Подумай еще раз и скажи мне одно – ты решила насовсем его взять и отстаивать или думаешь, как получится? Если не решила до конца, лучше вези обратно прямо сейчас.
– Да он болен совсем, как я его повезу?
– Значит, не решила… Тогда и говорить нечего. Отдашь, когда поправится, и все. Но скоро он не только бабушке будет говорить, что маму не любит, но и тебе тоже.
– Как?
– Так. Он вчера почти что это сказал.
Я спускался все глубже и глубже. Гладкая стена тянулась куда хватало глаз, и я боялся, что ничего не найду. Где же это? Должно быть здесь… Нет, опять ничего. Никогда, никогда не найду я теперь ту дверь! Откудато сверху донесся звонок. Я поспешил на поверхность, вынырнул под красное небо и услышал его совсем рядом. Но черные птицы шумели крыльями, задевали ими по глазам и мешали понять, что это. Звонок слышался прямо передо мной. Я моргнул. Птицы испуганно разлетелись, красное небо лопнуло, и я увидел дверь. Но это не та дверь… Та должна быть в белой стене, а здесь стена голубая, и на ней черное с отростками пятно. Но я слышу голос мамы… Она сказала, что решилась. А другой голос ответил, что будет тогда говорить. Кто это? Рудик? Звонки прекращаются. Рудик говорит: «Здравствуйте, Нина Антоновна». Видение двери растворяется в красном небе. Снова слетаются черные птицы. «Он останется у нас, это решено», – доносится изза шума крыльев голос Рудика, и я опять ныряю на поиски двери, которая мне так нужна…
– Здравствуйте, Семен Михайлович, – говорил Толя по телефону. – Так мы с Олей решили. Не похулигански, а потому что иначе нельзя было. А как иначе? И я тоже не знаю. Какие лекарства? Ну, Оля же не знала про них. Гомеопатия? Сейчас прямо? Это необходимо? Хорошо. Всего доброго.
– Куда ты?
– Отец твой просил за гомеопатией приехать. По телефону скандал выслушали, еще один лично, и, надеюсь, все на сегодня. Вообще он был достаточно спокоен. Может, поговорю с ним наедине, объясню все. Саша проснется, предупреди его про меня. А то до сих пор ведь, наверное, думает, что я злодей и за голову его тогда поднял, а не за плечи.
Мама закрыла за Толей дверь, достала из тумбочки банку тигровой мази и стала растирать мне спину.
В розовой, наполненной светом красного неба глубине я шарил по ровной гладкой стене. Вода стала горячее, и плавать было жарко. Я чувствовал, что долго не выдержу. Стена нескончаемо тянулась вдаль, вниз и вверх, и я понимал, что ничего не найду.
«Может быть, дверь откроется в любом месте?» – подумал я и закричал:
– Мама! Открой! Открой! – кричал я, ударяя в стену кулаками и всем телом. – Я хочу с тобой жить! Я только тебя люблю! Только тебя! Открой!
Дверь открылась… Круглый туннель возник передо мной в стене, и я поплыл по нему, петляя многочисленными поворотами. Я повернул еще раз и в ужасе замер. В темнокрасных сумерках неподвижно висел огромный черный осьминог. В щупальцах его было зажато по свече, и он медленно кружил ими перед собой, в упор глядя на меня круглыми злыми глазами. Осьминог не нападал, но немое кружение свечей было страшнее нападения. В нем пряталась угроза, от которой нельзя было укрыться, как от колдовства. А может, это и было колдовство? Я развернулся и изо всех сил поплыл назад к двери. Осьминог пустился за мной. Туннель ушел вниз глубоким колодцем, и воск со свечей потек прямо мне на спину. Я выгнулся от нестерпимого жжения, но выплыл из туннеля и, схватив дверь за ручку, потянул на себя, чтобы закрыть. Тут я увидел, что ко мне плывет бабушка. Она сунула руку в карман, и навстречу мне зазмеилось чтото длинное.
– Ну что, предатель, шарфикто забыл, – сказала бабушка. – Я принесла. Принесла и удавлю им…
Я закричал, бросился обратно в туннель и захлопнул дверь. Бабушка стала звонить.
– Кто там? – спросил ктото маминым голосом.
– Я, сволочь! – ответила бабушка.
– Что ты хочешь?
– Открой немедленно!
Я бросился прочь обратно по туннелю и неожиданно выплыл на поверхность. Черные птицы носились вокруг меня, и за шумом их крыльев слышался бабушкин голос!
– Такая сука, что выдумала! Увела… Оой, что сделала с ним! По метели через всю Москву… Насквозь простужен, как поднять его теперь! Саша! Сашенька… Чем ты его намазала?! Чем ты намазала его, сволочь?! Чтоб тебе печень тигровой мазью вымазали! Там салицил, у него же аллергия! Будь ты проклята! Будь ты каждым проклята, кто тебя увидит! Будь ты каждым кустом проклята, каждым камнем! Где пальто его? Отец в машине сидит ждет!
Черные птицы слетелись в плотные, стаи и бросились на меня. Я отбивался, но они хватали меня клювами за руки, за шею, переворачивали и говорили бабушкиным голосом:
– Привстань, любонька. Привстань, деда ждет нас. Протяни руку в рукавчик. Помоги, сука, видишь, он шевельнуться не может? Что сделала с ним? Чтоб тебя за это, мразь, дугой выкрутило! Помоги, сказала, что стоишь?!
Черные птицы бросились мне на голову, залепили лицо. Я схватился руками за глаза, разорвал пелену шумящих крыльев и увидел бабушку. Она натягивала на меня вязаный шлем. Мама, плача, застегивала на мне пальто.
– Сашенька, идти можешь, солнышко? – спросила бабушка. – Только вниз спустимся, там деда нас на машинке повезет. Что сделала с тобой курва эта?.. Что ж ты пошел, дурачок, за ней?
Шлем налез мне на глаза, но птицы стащили его и снова закружились надо мной. Я нырнул и решил спрятаться от них в туннеле.
– Поможешь снести его, видишь, он идти не может! – слышал я бабушкин голос, уплывая в глубь жаркой розовой воды. – И больше, сука, не увидишь! Карлик твой прокатитсявернется, плодите с ним уродов себе, а к этому ребенку близко больше не подойдешь! Бери, сволочь, под другую руку, пошли вниз! Что?! Что ты сказала?! Да я с тобой, знаешь, что сделаю…
– Люди, помогите! – прорвался откудато мамин крик.
– Боишься?! Правильно боишься! Думала, я только кричать способна? Голову проломлю сейчас лампой этой! Я душевнобольная, меня оправдают. А совесть чиста будет, сама родила, сама и гроб заколочу. Пошла отсюда! Сама донесу. Хватит сил и на мощи его, и на тебя еще, гниду, останется.
Я подплыл к отверстию туннеля и хотел в нем спрятаться, но почувствовал, как чтото обхватило меня под мышками. Я обернулся. Это был осьминог.
– Лифт вызывай, видишь, руки заняты? – сказал осьминог бабушкиным голосом и, обвив меня щупальцами за грудь, потащил прочь от стены. Сопротивляться было невозможно. Спасительное отверстие туннеля понеслось от меня, уменьшаясь до размеров точки, и вдруг вспыхнуло ярким красным огнем на серой стене. Стена раздвинулась створками, изза которых хлынул желтый свет, а вдалеке я увидел себя в пальто и в красном шлеме на руках у бабушки. Зеркало… Лифт…
– Потерпи, кутенька, скоро дома будем, – прошептала бабушка мне на ухо и, повернувшись, сказала:
– И запомни: ни звонить, ни приходить больше не смей. Нет у тебя ребенка! Ты не думай, что, если он пошел за тобой, ты ему нужна. Ято знаю, как он к тебе относится. Он тебе сам скажет, дай только поправиться… Ты что делаешь, сволочь?! – закричала бабушка вдруг.
Зеркало и желтый свет закрылись створками, и осьминог в темноте стал крутить меня в разные стороны. Красный огонек прыгал перед глазами, но вот он исчез, и я понял, что теперь целиком во власти тянущих меня щупалец.
– Пусти! Пусти, убью! – кричала гдето в темноте бабушка.
– А убивай, мне терять нечего!
Хватка осьминога вдруг ослабла, я почувствовал, что лечу.
– Упал! Упал, Господи! – слышал я далекие крики. – Ты что делаешь? Посмотри, что с ребенком твоим! Психопатка, ты что мать в грудь толкаешь? Ах ты, сволочь! Смотрика, сильная! Психопатки все сильные! Ребенок! Ребенок на полу лежит! Ах ты, отродье… Чтоб тебе отсохла рука эта! Справилась, сволочь, со старухой больной? Ну сейчас я отца приведу! Попробуй только дверь не открыть! С милицией выломаем! Ребенка подними, лежит на камнях холодных…
Мама взяла меня на руки и отнесла в квартиру. Она положила меня на кровать, сняла с меня пальто и шлем, укрыла одеялом. Я остался в спокойной темноте и заснул.
– Ну, сволочь, сейчас будет тебе, – говорила бабушка под дверью маминой квартиры. – Отец за топором пошел, сейчас дверь будем ломать. Выломаем, я тебе этим же топором голову раскрою! Открой лучше сама похорошему! У отца и в милиции знакомые есть, и в прокуратуре. Карлика твоего в двадцать четыре часа выселят, не думай, что прописать успеешь. По суду ребенка отдашь, если так не хочешь. Отец уже на усыновление подал. А тебя прав родительских лишат. Отец сказал, что и машину свою не пожалеет ради этого, перепишет на кого надо. Что молчишь? Слышишь, что говорю? Открой дверь… Затихла, курва? Я знаю, что слышишь меня. Ну так слушай внимательно. Я в суд не буду обращаться. Я тебе хуже сделаю. Мои проклятия страшные, ничего, кроме несчастий, не увидишь, если прокляну. Бог видел, как ты со мной обошлась, он даст этому свершиться. На коленях потом приползешь прощения молить, поздно будет. – Бабушка прижалась губами к замочной скважине. – Открой дверь, сволочь, или прокляну проклятием страшным. Локти до кости сгрызешь потом за свое упрямство. Открой дверь, или свершится проклятие!
Мама, обхватив голову, сидела на кровати, где я лежал, и не двигалась.
– Открой, Оля, не ссорься со мной. Тебе все равно лечить его, а у меня все анализы, все выписки. Без них за него ни один врач не возьмется. Не буду зла на тебя держать, заберу назад все слова свои, пусть у тебя живет. Но, раз такая обуза на наших плечах, давай вместе тянуть! Денег нет у тебя, а у отца пенсия большая, и работает он. Сейчас еще за концерты получит. Все тебе будет: и деньги, и продукты, и вещи ему любые. У тебя же, кроме пальто этого, нет ничего, все у меня осталось. Во что ты его одевать будешь? И учебники его у меня, и игрушки. Давай похорошему. Будешь человеком, буду тебе помогать, пока ноги ходят. А будешь курвой, сама с ним будешь барахтаться. А чтоб ты и захлебнулась, раз такая сволочь!.. Оля, открой, я только посмотрю, как он. Не буду забирать его, куда его больного везти? И отец уехал, не стал ждать меня. Правда, уехал. Послал к черту, поехал домой. Как всегда. Открой дверь, детка, нельзя же, чтоб ребенок без помощи столько был. Сейчас Галине Сергеевне позвоню, врачу его. Она приедет, банки поставит. Что ты, своему же ребенку погибели хочешь?! Вот сволочь, и ребенка сгноить готова, лишь бы мать не пустить! Что ж тебе, упрямство дороже сына? Открой дверь! Откро… ой! Ой! Ах… Ахаах… – Бабушка сползла по двери на пол. – Довела… Довела, сволочь, голову схватило. Аах… Не вижу ничего. Так и инсульт шарахнет. Где же нитроглицерин мой?.. Нету! Нет нитроглицерина! Ах… Погибаю! Врача… «Скорую» вызови… Инсульт! Ах… Нитроглицерин дай мне… Сволочь, что ж ты мать под дверью подыхать оставляешь?.. Не вижу ничего… Врача… Мать погибает, выйди хоть попрощайся с ней…
Вот ведь мразь воспитала, бросила мать под дверью, как собаку. Ну тебе Бог сделает за это! Сама в старости к сыну своему приползешь, а он тебя на порог не пустит. Он такой! Он мне говорил, как к тебе относится. Это ты придешь, он тебе на шею виснет, а только ты за порог, так он тебя с любой грязью смешать готов. Пусть у тебя остается, мне такой предатель двуличный даром в доме не нужен. Пусти только, проверю, как он, чтоб совесть чиста была. Что ж я изза тебя перед Богом вину нести должна?..
Господи, за что ж такая судьба мне? – заплакала бабушка. – За что милосердия мне на троих послал? За что, за милосердие, тобой же посланное, такие муки шлешь? Всю жизнь дочери отдавала! Болела она желтухой, последние вещи снимала с себя, чтоб лимонами ее отпаивать. Платье ей на выпускной надо было, пальто свое продала, две зимы в рубище ходила. Кричала на нее, так ведь от отчаяния! Доченька, сжалься над матерью своей, не рви ей душу виной перед ребенком твоим. Вон он кашляет как! А у меня лекарство с собой! Сейчас бы дала ему да поехала домой. И он бы спал спокойно, и я бы уснула с чистой совестью. Уснула, да хоть бы и не проснулась больше…
Пусти, Оленька, что ж я выть должна под дверью? Тебе слезы мои приятны, да? Отплатить мне хочешь? Ну прости меня. Больная мать у тебя, что ж топтать ее за это? Топтать каждый может, а ты прости. Покажи, что величие есть в тебе. Боишься, опять кричать начну? Не буду… Простишь, буду знать, что недостойна голос на тебя повысить. Ноги тебе целовать буду за такое прощение! Грязная дверь у тебя какая… Слезами своими умою ее. Весь порог оботру губами своими, если буду знать, что тут доченька живет, которая матери своей все грехи простила. Открой дверь, докажи, что ты не подстилка, а женщина с величием в душе. Буду спокойна, что ребенок достоин такой матери, уйду с миром. Открой, что ж так дешевкой и останешься?.. Слышишь меня? Ответь хотя бы! Ах, сволочь, ничего слышать не хочешь!
Оля, Оленька… Открой дверь! Нет у меня лекарства никакого, но я хоть рядом буду, руку ему на лобик положу. Пусть он у тебя будет, но рядомто быть позволь! Что ж ты душу мою заперла от меня?! Открой, сволочь, не убивай! Будь ты проклята! Чтоб ты ничего не видела, кроме горя черного! Чтоб тебя все предали, на всю жизнь оставшуюся одну оставили! Открой дверь!
Пусти к нему… – Бабушка стала колотить в дверь ногами. – Закрыла, чтоб тебя плитой закрыли могильной! Проклинаю тебя! Проклинаю и буду проклинать! Змеей вьюсь, чтоб ты дверь эту открыла, так ты ж ею сердце перещемила мне! Не надо мне прощения твоего, сволочь, но боль мою пойми! Пойми, что лучше б мне в детстве умереть, чем всю жизнь без любви прожить. Всю жизнь другим себя отдавала, заслужить надеялась! Сама любила как исступленная, от меня как от чумной бежали, плевками отплевывались! Что ты, что отец, что твой калека несчастный. Алешенька любил меня, так он крохой из жизни ушел. Какая у крохи любовь? А чтоб так, как тебя, за всю жизнь не было! Думаешь, не вижу, кого он из нас любит? Хоть бы раз взглянул на меня, как на тебя смотрит. Хоть бы раз меня так обнял. Не будет мне такого, не суждено! А как смириться с этим, когда сама его люблю до обморока! Он скажет «бабонька», у меня внутри так и оборвется чтото слезой горячей радостной. Грудь ему от порошка моего отпустит, он посмотрит с облегчением, а я и рада за любовь принять это. Пусть хоть так, другого все равно не будет. Пойми же, что всей жизни голод за шаг до смерти коркой давлюсьутоляю! Так ты и этот кусок черствый отбираешь! Будь ты проклята за это! Оля… Оленька! Отдай мне его! Я умру, все равно он к тебе вернется. А пока будешь приходить к нему, сколько хочешь. Кричать буду – внимания не обращай. Проклинать буду – ну потерпи мать сумасшедшую, пока жива. Она сама уйдет, не гони ее в могилу раньше срока. Он последняя любовь моя, задыхаюсь без него. Уродлива я в этой любви, но какая ни есть, а пусть поживу еще. Пусть еще будет воздух мне. Пусть еще взглянет он на меня разок с облегчением, может, «бабонька» еще скажет… Открой мне. Пусти к нему…
Мама стояла у двери. Она взялась за замок и стала открывать.
– Нина Антоновна, что вы нам тут концерты устраиваете? – послышался голос Толи. – Саша остается с нами, это решено, а вас Семен Михайлович дома ждет. Что вы с нами делаете? Меня выманиваете, как мальчика, его дверь ломать просите. Езжайтека домой, вам тут не подмостки. Хватит с нас Анны Карениной на сегодня.
– Сговорились! Сговорились с предателем! Знала, что до конца предает! Чувствовала! Будьте вы прокляты все! Будьте прокляты во веки веков за то, что сделали со мной! Чтоб вам вся любовь, какая в мире есть, досталась и чтоб вы потеряли ее, как у меня отняли! Чтоб вам за этот день вся жизнь из таких дней состояла! Будьте прокляты! Навеки прокляты будьте! Будьте прокляты!.. – Продолжая кричать и плакать, бабушка уехала вниз на лифте. Толя вошел в квартиру.
…Я проснулся среди ночи, увидел, что лежу в темной комнате, и почувствовал, как меня гладят по голове. Гладила мама. Я сразу понял это – бабушка не могла гладить так приятно. И еще я понял, что, пока спал, мое ожидание свершилось. Я был уверен, что навсегда остался у мамы и никогда не вернусь больше к бабушке. Неужели теперь я буду засыпать, зная, что мама рядом, и просыпаться, встречая ее рядом вновь? Неужели счастье становится жизнью? Нет, чегото недостает. Жизнь попрежнему внутри меня, и счастье не решается занять ее место.
– Мама, – спросил я, – а ты обиделась, когда я сказал, что хочу жить с бабушкой?
– Что ты? Я же понимаю, что ты для меня это сказал, чтоб мы не ругались.
– Я не для тебя сказал. Я сказал, потому что ты бы ушла, а я остался. Но прости меня знаешь, за что – за то, что я смеялся, когда бабушка облила тебя супом. Мне не смешно было, но я смеялся. Ты простишь меня за это?
И, увидев, что мама простила, я стал просить прощения за все. Я вспоминал, как смеялся над бабушкиными выражениями, как передразнивал моменты их ссор, плакал и просил извинить меня. Я не думал, что очень виноват, понимал, что мама не сердится и даже не понимает, о чем речь, но плакал и просил прощения, потому что только так можно было пустить на место жизни счастье, И оно вошло. Невидимые руки обняли маму раз и навсегда, и я понял, что жизнь у бабушки стала прошлым. Но вдруг теперь, когда счастье стало жизнью, все кончится? Вдруг я не поправлюсь?
Уличный фонарь отбрасывал через окно на потолок белоголубой отсвет, на котором черным крестом оттенялась оконная рама. Крест! Кладбище!
– Мама! – испуганно прижался я. – Пообещай мне одну вещь. Пообещай, что, если я вдруг умру, ты похоронишь меня дома за плинтусом.
– Что?
– Похорони меня за плинтусом в своей комнате. Я хочу всегда тебя видеть. Я боюсь кладбища! Ты обещаешь?
Но мама не отвечала и только, прижимая меня к себе, плакала. За окном шел снег.
Снег падал на кресты старого кладбища. Могильщики привычно валили лопатами землю, и было удивительно, как быстро зарастает казавшаяся такой глубокой яма. Плакала мама, плакал дедушка, испуганно жался к маме я – хоронили бабушку.
- Павел Санаев Похороните меня за плинтусом
Группа 2.
Девочка точно знала – мир ее ненавидит. И отвечала взаимностью.
"Жизнь – говно, родители – сволочи, люди – уроды, – повторяла она про себя. Девочка уже была большая и знала много подобных слов.
Она часто убегала из дома. Забивалась куданибудь и думала, почему мир, в который она попала, такой серый, подлый и страшный.
Иногда она пыталась найти вокруг чтото прекрасное. Она слышала, что жизнь удивительна, в ней много красок и восхитительных ароматов.
– Где? – спрашивала девочка и подозрительно, с ненавистью оглядывалась. И видела только уродство и сволочей. Принюхивалась, но никаких ароматов, кроме запаха уборной, не чувствовала. И она в сотый раз убеждалась, что рассказы о прекрасном мире вокруг – вранье. Просто еще одно вранье взрослых уродов.
– Может, мир для когото и прекрасен. Для тех, кого он любит. А меня он ненавидит… Ну и хрен с ним! – Девочка смачно сплевывала и шла домой переночевать.
А однажды утром она вышла из дома и пошла к реке, чтобы прятаться в кустах, смотреть на плескающихся детей и незаметно кидаться в них камнями.
На первом же перекрестке ее сбила машина. Девочка лежала на асфальте, окруженная людьми и смотрела на затянутое серыми тучами небо. Она почемуто не чувствовала боли, поэтому, сжав зубы и отметив еще один факт ненависти мира к себе, попыталась встать, но тут же потеряла сознание.
Девочка очнулась на операционном столе.
– …Ну и досталось бедняжке. Все кости переломаны! – услышала она словно откудато из космоса, так звенело в ушах.
– Да не преувеличивайте вы, Ульяна Матвеевна! – ответил серьезный мужской голос. – Могло быть и хуже. А тут – через месяцдругой все срастется. И следа не останется!
– Да вы на нее посмотрите, бедолагу. Ведь вся в гипсе, словно мумия! – снова запричитала Ульяна Матвеевна. – И пошевелиться ведь не может.
– Ей и не надо шевелиться, пока все не срастется. Организм молодой, все будет хорошо, не переживайте. И не вздумайте такие речи при девочке вести! Скажете, что ничего серьезного, и что она скоро снова будет бегать и радоваться жизни!
«Ага, как же…» – мрачно подумала девочка и приоткрыла глаза, чтобы посмотреть на урода, который хочет ее обмануть. Уродом оказался высокий доктор в белом халате.
– Родителито ее объявились? – спросил он.
– Нет еще, Разик Умович… – вздохнула Ульяна Матвеевна. – Куда везтито бедняжку? В палате для девочек мест нет.
«А как же! – усмехнулась про себя девочка. – Сейчас еще к пацанам положат, и они будут надо мной издеваться…»
Она попробовала пошевелиться, но не получилось. Чуть сильнее приоткрыла глаза и попыталась осмотреть себя. Чтото непривычно большое и белое.
– Беда! – сказал доктор и неодобрительно покачал головой. – И к ребятам не положишь. Там кровати чуть ли ни в плотную стоят. Ну сколько можно начальству писать, что травматологическому отделению нужны просторные палаты, а не комнатки с пятью кроватями?! Подсобку начали переделывать, как я просил?
– Там даже один больной уже лежит! – сказала Ульяна Матвеевна. – Правда, не нашенский, из соседнего корпуса. У них тоже места не было, вот и напросились, услышав, что мы новую палату делаем. Ее, конечно, еще не успели…
– Ну, туда и везите, подругому пока никак…
«Конечно, мест нет, а меня – в какуюто подсобку, да еще к пацану!» – с ненавистью подумала девочка и зажмурилась, чтобы не видеть этот паршивый мир.
Она почувствовала, как ее повезли, а потом ощутила затхлый запах, совсем не похожий на медицинский дух операционной. Остановка, скрип двери, снова движение, а затем едва заметный удар кроватикаталки о стену. Девочка поморщилась, но глаза решила не открывать до последнего.
– Ты, смотри, не обижай девчушку! – сказала Ульяна Матвеевна. – Пока к тебе положим. Она немного поломанная, бедняжка. Будешь кавалером себя вести?
– Буду, – пообещал тихий мальчишеский голос.
…– Хочешь, я тебе буду рассказывать, что происходит там, за окном? – спросил маленький мальчик. – Там здорово и очень красиво!
Девочка не ответила, и мальчик, решив, что соседка не против, начал говорить:
– Я вижу прекрасный садик при больнице. Там много цветущих деревьев, клумб и дорожек, по которым прохаживаются очень счастливые люди. Сейчас утро, и солнышко только встало. На деревьях поют птицы. Их здесь не слышно, конечно, но я вижу, как открываются их маленькие ротики, а это значит, что птички поют. Прямо под окном большая клумба с кустом роз. Они такие прекрасные. Я никогда не видел цветов красивее. Они удивительно пахнут. Конечно, мы здесь не чувствуем этого запаха, но я вижу, что вокруг роз вьются десятки шмелей и пчел, а это означает – цветы оченьочень ароматные. Небо сегодня синеесинее и чистое. День будет замечательный. Ой, на скамейку прыгнула кошка и стала мыться. Так здорово! Моется, а сама поглядывает на ветку, где поет маленькая синичка… Эйэй! Синичка, берегись кошки! – Мальчик радостно засмеялся. – Нет, не бойся, она до нее не достанет…
Девочке захотелось, чтобы невидимая кошка подпрыгнула, схватила эту дурацкую синичку и разорвала на глазах у мальчика. Может, тогда он перестанет так радоваться и смеяться. Девочке хотелось крикнуть на пацана, чтобы он заткнулся, но она не могла. Она сама никогда не видела такой красоты, о которой рассказывал счастливый сосед. Ей было ужасно завидно, что она не может посмотреть в окно и увидеть это прекрасное утреннее солнце, клумбы с цветами, шмелей и кошку на скамейке…
– Ой, к скамейке подходят дети! – продолжал говорить маленький мальчик. – Трое. Кошка перестала вылизываться и посмотрела на них. А лапа так и осталась вытянута… Так прикольно!
«Ничего, сейчас эти дети поймают твою мерзкую кошку за хвост и…» – подумала девочка.
– Смотрика не убегает! – удивился мальчик. – Дети сели вокруг нее и гладят, а она мурлычет и ласкается… Я, конечно, не слышу, как она мурлычет, но кошки всегда мурлычут, когда их гладят… Она, наверное, бездомная, и ей не хватает пищи и ласки…
Мальчик замолчал.
– Ну, чего там? – не выдержала девочка. – Что происходит?
Она надеялась, что ребята всетаки возьмутся за ум и хотя бы привяжут к кошке консервные банки. Она сама когдато так же гладила бездомную кошку, чтобы та успокоилась и позволила надеть ошейник…
– Дети чегото обсуждают, – ответил мальчик. – Разговаривают друг с другом. Пока не могу понять о чем. А! Понял! – Вдруг просиял он. – Они решают, кто возьмет кошку к себе домой! Она больше не будет бездомной! Ура! Ага, точно! Вон та девочка в светлом платье… Она взяла кошку на руки, и дети пошли дальше по дорожке…
– Заткнись, а? – прошептала девочка. Ей хотелось плакать от обиды. Почему, если уж ее положили в эту уродскую палату, то не могли положить там, у окна? Она бы смотрела на прекрасный мир, а не на серый потолок и бетонные стены…
Мальчик замолчал.
Девочка закрыла глаза и попыталась заснуть. Она ненавидела эту палату, она ненавидела мир, который поместил ее сюда, и она ненавидела мальчикасоседа, который занял место у окна и дразнил ее, рассказывая, как там, за окном, хорошо и как много интересного…
«А я должна буду целый месяц пялиться в потолок, – зло сказала девочка себе. – А чего ты хотела?…» Она еще какоето время с ненавистью думала обо всем, что с ней случилось. Но мысли упрямо возвращались к словам мальчика, к тому, о чем он рассказывал. Солнце, цветы, птицы и добрые дети, подобравшие бездомную кошку… Девочка незаметно забылась и вскоре уснула.
… Маленький мальчик посмотрел в окно.
– Там вечер, – сказал он. – На небе появились звезды, и мир стал глубокимглубоким… Ой! Один за другим зажигаются фонари, словно вслед за звездочками! Это так красиво. Теперь можно смотреть не только в глубину неба, но и на мотыльков, танцующих вокруг фонарей… Какой причудливый танец…
Мальчик замолчал, наблюдая за насекомыми. Он снова оживал. То ли от проглоченной таблетки, то ли от созерцания мира за окном.
– Ну, что там еще? – не выдержала девочка, глядя, как на щеках соседа вновь появляется румянец.
– Ой! – улыбнулся мальчик. – Оказывается, даже вечером по садику ходят люди. Парами. Они очень счастливые, потому что вместе, и они никогда не расстанутся. Помнишь скамейку, где утром сидела кошка?… На ней сейчас два очень красивых человека. Они смеются и говорят о чемто… Я пока не могу понять о чем. А! Понял. Он говорит ей: «Я тебя люблю…», и она отвечает…
– Любовь – это вранье! – не выдержала девочка и вдруг расплакалась. – Это еще одно вранье взрослых!
– Ну почему же? – сказал мальчик. – Разве родители тебя не любят?
– Нет! Они такие же уроды, как и все вокруг! Я для них никто!
– Не говори так, – мальчик повернулся от окна к девочке. – Иногда кажется, что мама и папа забывают о нас, и тогда мы попадаем в больницу. Но они нас очень любят. И они очень ждут, что мы вернемся и больше никогда не будем убегать из дома.
– Ты просто еще сопляк и ничего не понимаешь! – сказала девочка, быстро успокоившись. Еще не хватало плакать перед этим малявкой! – И говоришь ты какуюто ерунду. Лучше заткнись и рассказывай, что там, за окном…
– Хорошо, – мальчик снова повернулся к окну и стал говорить.
Девочка смотрела на серый потолок и слушала о прекрасном мире, который не могла увидеть. Ее душила зависть. Вскоре она начала ненавидеть этого мальчишку, которому так повезло. Ей много раз хотелось прервать его рассказ, но она не могла…
… Мальчик, не дождавшись ответа, подумал, что соседка спит, и тоже завозился, устраиваясь поудобнее. Вскоре он спокойно сопел под одеялом, и в наступившей тишине девочка опять услышала гулкое «бум».
«Неужели и ночью долбят?» – вяло удивилась она и закрыла глаза, надеясь заснуть.
Но сон не шел. Девочка выспалась днем, и сейчас ей хотелось только одного – посмотреть в окно.
– Ненавижу, ненавижу! – шептала девочка. – Ненавижу этот мир, эту больницу, родителей и всех людей! А больше всего ненавижу этого пацана, который может свободно смотреть в окно и видеть прекрасный мир, которого я никогда не видела и который изза него никогда не увижу!
Девочка открыла глаза и стала неподвижно смотреть в потолок. Потом повернула голову и с ненавистью взглянула на спящего мальчика. Пробивающегося из освещенного коридора света было достаточно, – девочка отлично видела и кровать соседа, и его спокойное счастливое лицо, белевшее, словно луна на небе, о которой еще недавно он сам рассказывал.
Вдруг мальчик застонал. Он заметался по кровати, а потом проснулся.
Девочка видела, как мальчик сморщился от боли, приподнялся и потянулся к коробке с таблетками. Но в этот момент его передернуло, рука невольно толкнула коробку, и она упала на пол…
– Ой! – сказал мальчик и растеряно огляделся. – Что же теперь будет?
Он потянулся к звонку, но, видимо, вспомнив, что тот не работает, опустил руку.
– Девочка! – негромко сказал он. – Девочка, позови, пожалуйста, Ульяну Матвеевну. У меня таблетки упали. Мне без них плохо, я умереть могу…
У девочки перехватило дыхание. Она замерла, делая вид, что крепко спит.
– Ааа! – вдруг закричал мальчик и заметался по кровати, колотя по звонку. – Девочка! Девочка! Проснись!
Теперь он кричал громко, не зная, что разбудить можно только спящего…
Девочка едва дышала. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать криков, но она боялась пошевелиться и выдать себя.
«Как было бы здорово, чтобы ты умер! – думала она и дрожала от возбуждения. – Тогда бы тебя увезли, а мою кровать поставили у окна! И я бы уже прямо завтра смогла сама глядеть на прекрасный мир, а не на этот серый потолок!»
Мальчик кричал и корчился на кровати, а потом затих. Девочка прислушалась. Вроде не дышит…
«Есть! – подумала она и улыбнулась. – Завтра я займу его место!»
- Максим Мейстер «Взгляд из сердца»
»
Группа 3.
Роман в тот день возвращался не вовремя. Он расчихался на первом уроке, и его отправили домой, потому что на Ленинград шла эпидемия самого последнего наимоднейшего гриппа. И в центральном гастрономе уже торговали в повязках.
В школе Роман сказал: «Может статься, я в понедельник опоздаю. Я в Москву на воскресенье поеду». Молоденькая учительницапервогодка, которая знала всю предшествующую историю со слов тетки («Понимаете, надо было спасать. Ах, эти любови… один смех… И девочка, скажу вам честно, не та… Не той семьи…»), всполошилась. А когда Роман зачихал на первом уроке, обрадовалась. Грипп! Кто же его, сопливого, выпустит из дома? Уложат как миленького с медом и градусником, и никакой Москвы. Будучи совсем молодой и тоже влюбленной в слушателя военномедицинской академии, учительница почеловечески, поженски Романа понимала и была убеждена, что «если это любовь», то все равно ничего не поможет, никакие уловки. И по молодости даже желала победы любви. Но, став учительницей, она посчитала правильным отделить свои человеческие чувства (трепетные, сочувствующие и нелогичные) от тех, которые были необходимыми в работе (твердые, принципиальные, последовательные). Поэтому сочувствие сочувствием, а правильнее мальчика уложить. И, отправив Романа домой, она стала звонить бабушке, чтоб рассказать о возникшем у него желании ехать в Москву и о выходе из положения, которое подсказывал грипп. От повышенной мозговой деятельности у молодой учительницы разгорелись щеки, и она все никак не могла правильно набрать номер телефона. Все время попадала почемуто в кулинарию. А потом все было занято. Когда Роман поднимался по лестнице, он уже знал: у него температура. И знал, когда это началось. Не в классе. А вот только что, когда он понял, что письма от Юльки и сегодня нет. Тогдато он и почувствовал озноб… «Надо, чтобы бабушка этого не увидела», – решил он. Теперь, когда он твердо знал, что поедет, он даже перестал волноваться. Он поедет в Москву и пойдет к Юльке прямо с поезда, пусть это будет очень рано, пусть… Главное – сразу ее увидеть. Увидеть и убедиться, что она жива. Вчера он как последний идиот думал, что она умерла. Попала под машину. Наступила на оголенный провод, провалилась в открытый люк. А милые родные решили не сообщать ему это, чтоб уберечь, не волновать. А могла Юлька лежать и в больнице, с тем же самым гриппом. Теперь, говорят, всех кладут. Могло быть и самое простое – перелом правой руки. Юлька всегда так неловко спрыгивает с брусьев и падает прямо на правую руку. И сейчас, поднимаясь домой, он думал об одном: надо скрыть, что у него температура. Бабушке надо заморочить голову, почему он пришел раньше. Сказать, что заболел физик. Роман открыл дверь своим ключом и прислушался. Бабушка болтала по телефону. Голос у нее был бодрый – слава богу, – только была в нем какаято удивившая его странность. Роман заглянул в спальню – она была пуста. Бабушка на ногах? Но ведь ей не велено вставать. Вон изпод свисающей простыни торчит ручка горшка. «Увы! Иначе нельзя», – сказала ему тетя. Роман пошел на голос бабушки и тут же ее увидел. Она сидела в кухне, задрав ноги в пушистых тапочках на батарею. На подоконнике стояла бутылка чешского пива, которое бабушка сладострастно потягивала, одновременно разговаривая. Вот почему голос показался необычным. Курлыкающим. И сигарета на блюдечке лежала закуренная, и кусок холодной говядины был откушен, а на соленом огурце прилипла елочка укропа. Весь этот натюрморт с бабушкой был так солнечноярок, что естественная в подобной ситуации мысль – бабушка бессовестно нарушает больничный режим – просто не могла прийти в голову. Она исключалась главным – пышущим здоровьем. А бабушка курлыкала:
– Дуся! Во мне погибла великая актриса. Уверяю тебя. Я полдня в одном образе, полдня в другом.
– Бабушка, – сказал Роман, – ты не актриса, ты Васисуалий Лоханкин.
Он видел, как брякнулась на рычаг трубка, как стремительно взлетели с батареи опушенные кроликом тапки, как пошла на него бабушка со стаканом пива, а на стакане улыбалась лошадиная морда.
Роман вдруг испугался. Испугался слов, которые она сейчас скажет, дожевав кусок говядины. Он побежал в комнату тетки, самую дальнюю, имеющую задвижку, а бабушка побежала за ним. Тутто и зазвонил телефон. Роман не знал, что это наконец прорвалась через все «кулинарии» и «занято» его молоденькая учительница. Что в эту секунду она, пылая вдохновением, ведает бабушке о его желании поехать в Москву, а также и о том, что его надо уложить, уложить, уложить. Роман не слышал, как бабушка отчитывает ее, что она не могла позвонить раньше, обвиняет ее в нерасторопности.
Роман бегал по теткиной комнате. Все еще виделся этот натюрморт с бабушкой. Огурец вырос до размеров большого кабачка и все тыкал, тыкал в него укропом. От розовой сердцевины у говядины рябило в глазах. Значит, она не розовая – разноцветная? А тут еще пена от пива, густая, шипящая и горячая, как из бани, – почему? Бабушка – Васисуалий Лоханкин? «Я к вам пришел навеки поселиться…» Кто пришел поселиться? Куда пришел? И почему навеки?
А бабушка уже властно стучала в дверь, и голос ее был уже без пива и мяса.
– Открой, и поговорим, – ласково журчала она. – Ты поймешь, что мы были правы. Есть ситуации, когда помогает только скальпель… Это говорил ктото из великих… Ты меня слышишь? Открой, я тебе объясню популярно, на пальцах.
Роман ухватился за край стола. Голос бабушки доставлял ему физическую муку. Так не бывает, думалось, не бывает. Не бывает. Не бывает, чтобы голос дырявил.
– Ты должен и будешь знать правду, – уже кричала бабушка.
«Она заговаривается, – думал Роман, – она хочет сказать ложь? Потому что какая же правда, если ложь?..» Очень кружилась голова, и он ухватился за стол. «А! – подумалось. – У меня, кажется, поднимается температура».
– Порочная семья и порочная девка! – кричала бабушка. – И мы всем миром не допустим.
«Миром – это крепко сказано, – горько засмеялся Роман. – Вязать меня, вязать…»
Бабушка гениально приняла телепатему.
– Мы тебя повяжем! – трубила она. – Веревками, цепями… Но мы спасем тебя, дурака, от этой девки!
И тут только, произнесенное дважды, слово обрело смысл и плоть. Девка – это Юлька. Его малышка, его Монголка, его воробей – девка?!
– Да, да! – телепатировала бабушка. – Именно она. Ты думаешь, она тебя ждет? Миль пардон, дорогой внук! Может, она пишет тебе письма?
Роман вдруг остро ощутил: это конец.
Дальше ничего не могло быть, потому что писем не было на самом деле. Что значила вся бабушкина ложь по сравнению с этой правдой? И тогда он открыл ящик стола. Там издавна лежал дядькин пистолет, именной, дареный – «реликтовый» называл его дядька. И Роман всегда смущался, потому что дядька путал слова – «реликтовый» и «реликвия». Роман дернул ящик. Вот он – холодный и блестящий. А бабушка выламывала дверь. Она кидалась на нее с такой силой, что со стены свалилась какаято грамота, свалилась и жалобно мяукнула. Роман вынул пистолет. Примерил к ладони – как раз!
«Какой глупый выход», – сказал он сам себе. И то, что он сознавал глупость, – удивило. «Скажут – состояние аффекта, – продолжал он этот противоестественный анализ, – а у меня все в порядке. Просто я не могу больше жить. Я не знаю, как это делают…» – «Ах, какой великолепный дурак!» – сказало в нем чтото… «Тем более, – парировал Роман. – Дураков надо убивать… Она не виновата, что не пишет. Человек не может быть виноватым, если разлюбил…» Он тоже не виноват, что никогда, никогда, никогда не сможет жить без нее… Как все просто! И ему захотелось плакать оттого, что у его задачи одноединственное решение.
А дальше было вот что. То ли Роман качнулся, то ли уж очень старым был стол, то ли пришли на помощь силы, не доказанные наукой, но случилось то, что случилось.
Скрипнул освобожденный от привычного груза пистолета ящик и простонапросто выехал из стола. И будто наперегонки двинулись из его глубины буквастые, надорванные Юлькины конверты. Так смешно и густо они посыпались.
– Юлька! – прошептал Роман.
Он читал их прямо с пистолетом к руке, все, залпом. Он засмеялся, когда она передала ему привет от Сени и Вени. Он испугался, что «ей все, все, все равно, раз он не пишет». Он обрадовался, что дождь висит над городом, а значит, она не осуществит свою идею – прилететь самолетом. Он сам, сам приедет к ней. Завтра.
Он был счастлив, потому что все обрело смысл, раз были, были письма и были они прекрасны. Вот тогда он испугался того, что мог сделать.
И почувствовал головокружение, представив это. Он начал заталкивать письма в куртку и не мог понять, почему ему неудобно это делать. Потом сообразил – это пистолет, который он продолжает держать. Снова подумал: какой я идиот, если бы это сделал! И он положил его обратно, осторожно положил, как бомбу.
Теперь осталось уйти. И тогда он осознал, что ему не пройти мимо старухи (он так и подумал: старуха), не вынести ее вида, ее голоса, ее запаха. Значит, ее надо обмануть. Он знал, как…
Он только не знал, что бабушка звонит в школу, зовет на помощь учителей, что там уже всполошились, что молоденькая классная руководительница второпях сломала «молнию» на сапоге и бежит к нему в высоких лодочках, бежит по холодным лужам с однимединственным желанием помочь ему – вплоть до денег на билет в Москву. «Нельзя иметь принципы для себя и для других», – сформулировала учительница тезис и припустила бежать быстрее, потому что ей было стыдно, стыдно, стыдно…
А Роман рванул уже заклеенное на зиму окно и посмотрел вниз. Даже присвистнул от удовольствия, что уйдет так, минуя дверь и голос. Раз – и прямо на свободу. Он встал на подоконник и спружинил колени. Третий этаж – такой пустяк. Он, как крылья, расставил руки, а сумку перекинул на спину. Третий этаж – ерунда. А газон, который он себе наметил, все равно осенний – грязный и мокрый. Не страшно истоптать снова. И он присвистнул, прыгая, потому что был уверен. Третий этаж – пустяк.
Он ударился грудью о водопроводную трубу, которая проходила по газону. Из окна ее видно не было. Но, ударившись, он встал, потому что увидел, как по двору идет Юлька.
– Юль! – крикнул он и почувствовал кровь во рту. И закрыл рот ладонью, чтобы она не увидела и не испугалась.
Она подбежала, смеясь:
– Что ты делаешь в газоне?
– Стою, – сказал он и упал ей на руки.
А со всех сторон к ним бежали люди… Как близко они, оказывается, были…
- Галина Николаевна Щербакова «Вам и не снилось»
Группа 4.
Говорят, что у президента Академии наук нет ни капельки свободного времени, и день его расписан не только по часам, но и по минутам.
Вот, например, в 9 часов 35 минут он совершает великое научное открытие, а уже в 9 часов 36 минут он торопится на научный конгресс, чтобы поведать всему ученому миру о своем открытии. И так с утра до вечера крутится бедный человек, словно он не президент, а белка, которую посадили в колесо.
Воображаю, как хочется президенту погонять в футбол с младшими научными сотрудниками или бросить все, вскочить на велосипед и помчаться куда глаза глядят. Но нельзя. Президент не может даже на минуту оставить науку. Не имеет права.
Наверное, я единственный, кто может понять и пожалеть президента. Потому что у нас с ним одна доля, одна судьба.
Хотя я не президент Академии наук, а всего лишь школьник по имени Сева и по фамилии Соколов, но у меня, как и у президента, нет ни капельки свободного времени, и я тоже, как и президент, могу лишь мечтать о том, чтобы поиграть в футбол или покататься на велосипеде.
Но детские забавы не для нас с президентом. На такие пустяки нам просто жаль нашего драгоценного времени.
Каждое утро я встаю с одной мыслью - надо прожить день так, чтобы не потерять понапрасну ни минуты...
Будильник кашляет раз, другой. Наверное, прочищает горло перед тем, как затянуть утреннюю песенку. Но не успевает. Я бросаюсь на будильник, как вратарь на шайбу. В будильнике что-то щелкает, и он обиженно замолкает. А чего обижаться? Не хватало еще, чтобы его грохот разбудил папу с мамой. Пусть поспят подольше.
Я выкатываю из-под дивана гантели и принимаюсь размахивать ими. Чувствую, что прямо на глазах мускулы наливаются силой. Тогда я закатываю гантели под диван и направляюсь в ванную.
Из спальни показывается папа. Он в пижаме, спросонья почесывает волосатую грудь.
- Доброе утро, папа, - говорю я. - Я перехожу к водным процедурам.
- Мо-о-о-л-о-о-дец! - одобрительно зевает папа, растягивая слово "молодец" так, будто в нем не два "о", а, по крайней мере, сто или тысяча.
Облившись холодной водой и растеревшись жестким махровым полотенцем так, что кожа у меня становится красной, словно у индейца из племени сиу, я выскакиваю из ванной и вижу маму. Она сидит перед зеркалом и причесывается.
- Доброе утро, мама. - Я чмокаю маму в щеку.
- Жоброе жутро, жынок, - произносит мама на совершенно непонятном языке, потому что ей мешают говорить приколки, которые торчат изо рта.
Я прекрасно понимаю свою маму, потому что слышу это каждое утро и знаю, что мама со мной поздоровалась.
Когда я запиваю горячим чаем яичницу, в кухне появляется папа. Он побрился, сбросил пижаму и облачился в наутюженные брюки и полосатую рубаху.
- Ты пойми, - говорит папа, - если бы у нас с мамой в свое время были такие возможности, как у тебя, то мы бы...
Папе не хватает слов. Он руками пытается показать, что бы натворили мои папа с мамой, если б им жилось, как мне. Получается что-то круглое, вроде воздушного шара.
Но и руки не способны выразить то, что хотел бы сказать папа, и поэтому он добавляет:
- Ого-го-го!
Мне становится неудобно, что я сижу и распиваю чай, когда необходимо вовсю использовать предоставленные мне возможности.
- Извини, папа, - вскакиваю я. - Мне пора в школу.
Я подхватываю сумку, набитую учебниками и тетрадями, и выбегаю на лестничную площадку. Вдогонку мне летят мамины слова:
- Сынок, осторожнее переходи улицу!..
Приколки уже перекочевали в мамины волосы, и потому мама говорит на понятном языке.
На площадке я нажимаю кнопки сразу трех лифтов и жду, какой придет первым.
Наш дом - самый высокий в городе, в нем - двадцать этажей. Да еще архитекторы поставили его на горку. Поэтому с последнего, двадцатого, виден весь город, а с нашего, десятого, - только полгорода.
Щелкнула кнопка - остановился лифт. Раздвинулись дверцы, и мне показалось, что в кабине пожар. Но тут же я улыбнулся - в лифте был Гриша, а пылала его голова. Гриша такой огненно-рыжий, что, лишь глянув на него, невольно ищешь глазами ведро с водой или шланг - поскорее залить этот огонь, как бы и в самом деле пожар не случился.
Я очень обрадовался Грише, потому что не видел его, наверное, сто лет. Да, точно, мы не виделись друг с другом сто лет.
- Видал? - вместо приветствия Гриша распахнул куртку и показал бинокль в черном футляре.
- Настоящий? - Я облизал губы.
- А то какой?! - фыркнул Гриша. - Настоящий, военный. Мне дядя Витя дал.
Дядю Витю, полковника-артиллериста, я знал, он жил на седьмом этаже.
- Насовсем? - я не сводил глаз с бинокля.
- Само собой, - сказал Гриша. - Бери, говорит, Григорий, и храни на память о нашей дружбе.
- А зачем тебе бинокль? - неожиданно спросил я.
Хотя сам прекрасно знал, зачем нужен человеку бинокль, - видеть то, что никто не видит.
- Пока секрет, - напустил на себя загадочный вид Гриша.
Конечно, я не ждал, что Гриша выложит тут же всю правду, но все-таки обиделся.
- Молодые люди, вы едете или беседуете? - К лифту подошел сосед - толстяк с папиросой в зубах.
- Едем, - сказал я.
В молчании мы спустились вниз, и на площадке первого этажа Гриша шепнул мне:
- Выходи днем, вместе поглядим...
Гриша подмигнул и похлопал по черному футляру бинокля.
Я лишь кивнул, потому что отвечать было некогда - я опаздывал в школу.
Прямо перед нашим домом, если спуститься в долину, как любит говорить мама, находится школа. За ней - другая, выложенная из темно-красного кирпича, очень красивая да еще с бассейном.
Но эти школы не для меня. Они обыкновенные, средние. А я езжу в специализированную. И хотя до нее - пять остановок на троллейбусе, я езжу, потому что эта школа с углубленным изучением английского языка. Попросту говоря, английская школа.
Я спускаюсь вниз к остановке, сажусь в троллейбус и достаю из сумки "Робинзона Крузо". Художественную литературу я читаю только в дороге - другого времени у меня нет.
… На радостях я бегом кинулся к троллейбусу и вскоре уже был на нашем дворе.
Я вертел головой по сторонам, но Гриши нигде не видел. Я обошел весь двор вдоль и поперек, но Гриша словно сквозь землю провалился. Нигде не повстречал я ни одной собачки. Хоть у них вряд ли можно было узнать, куда запропастился Гриша.
Я сел на скамейку, на которой тихо дремали две старушки, и задумался.
А почему у меня нет друзей? Наверное, потому, что у меня нет свободного времени. Ведь дружить - это вместе бегать, прыгать, играть, кувыркаться, разговаривать, фантазировать... На все на это у меня не хватает времени. Вот почему у меня нет друзей.
Может, один Гриша? Когда-то давным-давно, в далеком детстве, мы с Гришей были друзьями. То есть носились по двору допоздна, пока родители не загоняли нас домой. Золотое было время!
Я поднял голову, отяжелевшую от дум, и увидел Гришу. Мой приятель плелся домой. Перед ним бежали две собачонки - дворняжка Уголек и лохматая Кнопка.
- Привет! - обрадованно кинулся я навстречу другу.
- Привет! - хмуро ответил Гриша. - Ты чего тут?
- Да вот - два часа свободного времени...
- Опоздал ты, - Гриша с досады махнул рукой. - И я опоздал.
Всюду лежал снег, а склон оголился. С утра потеплело, и на накатанных ледяных дорожках появились рыжие пятна земли. Какое уж тут катанье! Я разделял огорченье друга.
- А почему ты опоздал? - спросил я Гришу.
Почему я опоздал, было ясно. Но почему опоздал Гриша, это было не ясно.
- Учительница виновата. - Гриша поморщился, словно от зубной боли. - Взяла мою тетрадку по письму: "Почему столько клякс?" А я говорю: "Нина Ивановна, вы что, не знаете, в каком я доме живу? - "Знаю, в высотном, - отвечает учительница. - Но какое это имеет отношение к кляксам в тетради?" Я пожимаю плечами - до чего же непонятливый народ эти учителя, но все-таки объясняю: "А вот какое отношение. Ветер раскачивает дом, и особенно двадцатый этаж, где я живу. Раскачивается стол, стул. Тетрадка тоже раскачивается. Я сам удивляюсь, как в таких ненормальных условиях вообще уроки делаю, а вы про какие-то кляксы говорите".
Гриша рассказывал очень серьезно, и я не решался рассмеяться.
- Ну и что сказала учительница? - спросил я.
- Что она может сказать? - Гриша вздохнул. - Сказала: "Останешься сегодня после уроков в школе и на первом этаже сделаешь домашние задания. Надеюсь, что на первом этаже тебя не будет раскачивать".
Гриша снова замолк. Не очень ему хотелось рассказывать эту историю.
- А кляксы все равно были. Я так старался. Ручка, наверное, плохая? Как ты считаешь? - с надеждой спросил у меня Гриша.
- Наверное, - кивнул я.
Во время нашего разговора собачки носились друг за дружкой. То Уголек догонял Кнопку, то Кнопка мчалась за Угольком.
- А где остальные? - спросил я.
- Пристроил, - обрадовался Гриша. - Нашел им дом, семью...
- А эти?
- У меня останутся. Хотя родители и против. Я устроил собакам жилье в подвале. Там тепло, хорошо. А еду я ношу.
Почувствовав, что о них идет речь, собаки замерли на месте, чинно постояли, как полагается благовоспитанным собачкам, глядя преданно в очи своему хозяину, а потом снова понеслись по кругу.
Гриша глядел на собачек и ласково улыбался. Так улыбается взрослый, глядя на проказы ребенка.
- Слушай, - вдруг повернулся он ко мне. - А тебе не надоело быть вундеркиндом?
- Надоело, - неожиданно признался я.
- Ну так бросай это дело.
- А как?
- Поговори с родителями по душам. - У Гриши все было просто. - Мол, так и так, родители дорогие, нет мне житья, таю на глазах, чахну, хватит человека мучить... Родители поймут. Они же тебя любят. Ты у них единственный сын... Любят тебя родители?
Я задумался. Раз столько учителей ко мне приставили, развивают меня, раз добра мне желают, значит, любят. Ну, конечно, любят.
- Любят, - сказал я вслух и вздохнул.
Гриша заметил, что я вздохнул.
- Родители, вообще, странные люди, - сказал он. - Сами не знают, чего хотят. Если бы в один ужасный день мы стали такими, какими они нас хотят видеть, то сами бы испугались, чего натворили...
У меня истекло свободное время, и я вынужден был распрощаться с Гришей и его собачками.
…
Что же делать? Как поговорить по душам с родителями? И вдруг меня осенило - я напишу папе. Письмо он прочтет и тогда уж обязательно поговорит со мной по душам.
Я сел за стол и вот что написал:
"Дорогой папа!
Мне необходимо с тобой серьезно поговорить. Дело очень важное, не терпит отлагательств.
В последнее время я пришел к убеждению, что мой режим дня нуждается в серьезном изменении. В моем возрасте надо, как минимум, гулять четыре часа (см. журнал "Здоровье"). Мой неокрепший организм может не выдержать такой непосильной нагрузки, и последствия могут быть самыми плачевными. Пока не поздно, надо предпринять решительные меры.
Твой сын Всеволод".
Письмо я вручил папе утром, когда он, позевывая, вышел из спальни.
- Что это? - испуганно спросил папа.
- Прочти, пожалуйста, - попросил я и помчался к троллейбусу.
Я надеялся, что вечером папа будет меня ждать. Но я ошибся. Когда я пришел, папа уже спал.
На телефонном столике белел лист бумаги. Письмо! Мне! Я торопливо развернул листок и прочитал:
"Отец!
Что у тебя стряслось? Отчего такая паника? Все будет хорошо. Ты еще молодой, у тебя вся жизнь впереди.
В другой раз пиши разборчивее. У тебя ужасный почерк, и я половины не понял.
Твой папа".
Не раздеваясь, я так и сел на стул. Никак не получается поговорить с папой по душам.
Что ж, ничего не поделаешь - придется еще раз написать папе и все объяснить. Мое первое письмо он наполовину прочел. Наверное, прочтет и второе. Только надо писать поразборчивее. Неужели у меня ужасный почерк? Никогда бы не поверил, но раз папа говорит, наверное, так оно и есть... И если он просит писать поразборчивее, постараюсь выводить каждую буковку. Мне ничего другого не остается, раз я хочу, чтобы папа меня понял.
Не откладывая дела в долгий ящик, я сразу взялся за новое письмо. И вот что у меня получилось:
"Дорогой папа!
Очень жаль, что ты сильно устал и меня не дождался, и потому нам не удалось поговорить по душам.
В последнее время я много размышлял и пришел к выводу, что мне следует отказаться от двух учителей.
Во-первых, от учителя математики. Все время, когда я бываю у него, я занят только одним - листаю книги. Это очень интересные книги - про диковинных зверей и про разные страны. Но какое они имеют отношение к математике? Короче говоря, все занятия по математике - напрасная трата времени.
Придется расстаться и с учительницей музыки. Хотя я и очень привязался к ней и к ее семье. Валентина Михайловна живет очень далеко, и поездки к ней отнимают много времени. И потом - и это главная причина - с моими данными нет никакого смысла заниматься музыкой.
В результате сокращения двух занятий у меня освободится много времени, которое я могу посвятить общему развитию.
Твой сын Всеволод".
Утром я протянул папе незапечатанный конверт, в который было вложено мое письмо.
Папа прервал свой зевок и недоуменно поглядел на конверт.
- Это кому?
- Тебе, - ответил я, торопливо застегивая пальто.
- От кого? - папино изумление не поддавалось описанию.
- От меня, - я нахлобучил шапку и закрыл за собой дверь.
К сожалению, я не успел увидеть, как отнесся папа к моему письму. Но у меня не было ни капли времени. Задержись я хоть на минутку, чтобы поглазеть, какое впечатление произвело на папу мое послание, я бы наверняка опоздал в школу.
Только вечером я узнал, какие чувства всколыхнуло в папе мое письмо.
Когда вечером я приехал домой, родители, конечно, спали. На столике у телефона я нашел сложенный вдвое лист бумаги.
У меня сразу пересохло в горле. Дрожащей рукой я взял письмо и прочел:
"Дорогой сын!
Ты с ума сошел. Тебе созданы условия, о которых только можно мечтать, а ты фыркаешь. Мы с мамой, бабушкой и дедушкой не жалеем сил, делаем все, чтобы ты вырос разносторонне - и умственно, и физически - развитым.
Выкинь немедленно из головы эти глупые мысли.
Нет и еще раз нет! Все остается по-прежнему.
Твой папа".
Д-да! Хорошо хоть, что папа понял, о чем я написал. Значит, все остается по-прежнему.
Ну нет! Сам не знаю откуда, но у меня появилось упрямство. Я снова сел за стол и на обороте папиного письма сочинил свое.
"Дорогой папа!
Я чрезвычайно благодарен тебе и маме и бесконечно ценю ту заботу, которую вы проявляете, чтобы я вырос разносторонне развитым - и умственно, и физически.
Но, дорогой папа, у меня совсем нет детства. Я всего один раз в жизни катался на портфеле с ледяной горки. У меня никогда не было своей собаки. Я никогда ни с кем не дрался, никому не расквасил нос. Я ни с кем не подружился.
У меня нет ни на что времени.
С утра до вечера я развиваюсь, накапливаю знания, чтобы когда-нибудь удивить мир.
Папа, вспомни свое детство, и ты поймешь меня.
Твой сын Сева".
Письмо я положил на тот же столик у телефона. Вечером на том же месте меня ждал ответ от папы.
"Дорогой сын!
Да если бы у меня в детстве была хотя бы капля тех возможностей, что есть у тебя, знаешь, кем бы я был? Я бы развернулся, я бы показал, на что способен. Во всяком случае, не был бы тем обыкновенным инженером, каким сейчас являюсь.
А все потому, что у меня в детстве ровным счетом ничего не было - ноль: ноль. Никто ничему меня не учил, никто не развивал моих способностей. Родители считали - здоров, и слава богу.
Телевидения тогда не было, книжек не хватало.
Мало было стадионов, катков, бассейнов. Про хоккей с шайбой никто из нас, мальчишек, и не слыхал. В него взрослые еще учились играть. О фигурном катании тоже никто не знал.
А теперь? К твоим услугам лучшие тренеры и лучшие учителя, да еще телевизор горит с утра до вечера, а в библиотеках полки ломятся от замечательных книг.
А ты от всего нос воротишь. Зажрался ты, брат. Вот так. Поэтому мой совет тебе - учись и тренируйся с полной отдачей сил. Помни - упустишь время, потом в моем возрасте крепко пожалеешь, да поздно будет.
Твой папа".
На этом папино письмо оканчивалось, и тут же начиналось мамино.
"Дорогой сыночек!
Мне совершенно ясно, откуда ветер дует и откуда у тебя такие глупые мысли. На тебя кто-то дурно влияет. И я догадываюсь кто.
Мне передали, что ты связался с Гришей, тебя видели несколько раз с ним в одной компании.
Гриша - двоечник и лентяй, ничему хорошему он тебя не научит. Поэтому я категорически запрещаю тебе видеться и тем более дружить с ним.
Вероятно, у тебя много свободного времени, если ты катаешься с ледяной горки с этим сорванцом. Поэтому мы решили, что тебе необходимо добавить еще одно занятие. Какое, ты скоро узнаешь.
Осторожнее переходи улицу.
Твоя мама".
Вот так так! Не только не избавился от занятий, но и получу скоро еще одно, добавочное.
Зря послушался Гришу. Я как чувствовал, что ничего хорошего из разговора с родителями не выйдет.
Надо сейчас же написать покаянное письмо, признаться, что я пошутил, разыграл родителей, не надо придавать серьезного значения моим посланиям.
Но что-то меня остановило. Я решил подождать с ответом до утра.
Утро вечера мудренее, как сказал однажды некий вундеркинд.
- Владимир Георгиевич Машков « Как я был вундеркиндом2
Обсуждаются вопросы:
Задание 7. Назовите 10 причин «Зачем нужно детство?
Учитель:
«Каждый день и всю жизнь задаю тебе один и тот же неслышимый безмолвный вопрос: ты хочешь, чтобы я был таким, как надо, и только таким?.. Ты меня формируешь?.. Я иду тебе навстречу. Я изо всех сил стараюсь подогнать свой образ к тому, который для тебя желателен, да, но и только. Тебе нужно, чтобы я был здоров, хорошо себя вел, хорошо учился, и только? Пожалуйста, по возможности...
Но вся остальная моя жизнь, не укладывающаяся в прокрустово ложе твоих требований и ожиданий, весь мой огромный мир, полный тревог и надежд, ужасов и соблазнов - куда мне с этим деться?..»
Вспомним себя
ничего не знающими, совершенно неопытными; но не знающими об этом
ко всему любопытными; но всего боящимися
готовыми поверить кому и чему угодно; никому, ничему не верящими
зависимыми от больших и сильных; совершенно самодостаточными
влюбленными в родителей; ненавидящими родителей
эгоистичными и жестокими; но не знающими об этом
влюбленными во весь мир; ненавидящими целый мир
мудрыми и добрыми; но не знающими об этом
а теперь знающими...
У нас есть великое поле для изучения детской души - наше детство, запечатленное в памяти. Мы помним свое детство, помним все, нам только кажется, что мы почти все забыли... Так трудно достать лежащее в глубине, но ведь оно есть! Так свежий снег заносит ранее выпавший...
Вспомним, какими длинными, долгими были сутки, какая даль - от утра до вечера!.. Проснувшись, мы успевали слетать на Солнце; к Реке Умывания вела извилистая Тропа Одевания; на Холмах Завтрака строили пирамиды из манной каши, не торопясь, ибо знали: Долина Обеда еще скрыта в тумане, а Горы Ужина - по ту сторону горизонта... Каким несбыточным было «завтра», каким несуществующим - «послезавтра», а уж «через неделю» - не может быть!
Мы казались взрослым нетерпеливыми, невнимательными, бестолковыми, безответственными... Они не понимали, что наш мир несравнимо подробнее их мира, что наше время во много раз емче, плотнее. Сравнили: их минута и наша минута! За нашу мы успевали раза по три устать-отдохнуть, расстроиться и утешиться, захотеть спать и забыть об этом, посмеяться, подраться и помириться, заметить ползущего жучка и придумать о нем сказку, еще раз посмеяться, забыв над чем, и еще чуть-чуть повзрослеть... А они только и успевали, что сделать какое-нибудь замечание...
Оживим первые воспоминания
...Лежу в кроватке. Надо мною склоняется...
...Сад, залитый солнцем. Иду-бегу-падаю...
...Сижу на горшке. Играю погремушкой. Забываю, зачем сижу...
...Темно. Никого. Страшно. Кричу - никого...
...На плечах у папы, вцепившись в волосы... потолок рядом, вот он!..
Если хотите понять ребенка, понять себя - хотя бы минуту в день погружайтесь в воспоминания детства, живите в них. Если трудно с ребенком, всего лишь минуту в день отдайте воспоминанию о себе в том же возрасте, в положении, в чем-то схожем...
Усилие оправдается, найдется, быть может, решение...
Учитель:
Мир ребенка - маленький мир, кажущийся тебе ничтожным, но для него это Вселенная. Этот мир строится из чудом уцелевших кусочков твоего позавчерашнего утра. Но ты не узнаешь, ты не видишь... Этот мир хрупок. Пытается подражать твоему, но, как сон, отклоняется, рассыпается... В нем другое пространство, другое время.
Ты думаешь, твой ребенок живет с тобой и благодаря тебе?.. Нет, ребенок живет только рядом, живет своей жизнью. Ребенок - гость в доме, притом и неблагодарный гость.
Не знает цены ни деньгам, ни времени, ни здоровью, а потеряв игрушку, приходит в отчаяние. Глупый маленький эгоцентрик, занимается ерундой, не желает знать, что почем и как все дается... Не понимает твоей любви, мешает тебе жить, мешает работать и управлять им ради его же блага - безумный слепец, сопротивляющийся поводырю!..
Да, все так: твое чадо - маленькая модель человечества.
И ты был таким же и остаешься. Маленький детеныш Истории, несущий в себе отпечатки всех прежних жизней...
Помни: каждый конфликт, каждая крупная ссора, каждый удар по самооценке оставляют в душе следы на всю жизнь. Конфликты неразрешенные, подавленные - вылезают, как крысы, из щелей памяти; принимают вид невроза, отравляют любовь...
Не зарывайся в сиюминутность - остерегись утерять большие ценности в погоне за меньшими. Бойся сужения сознания!
Если недоверие, отчуждение и война составляют основной фон, атмосферу ваших отношений, ребенок понесет их с собою и дальше как мешок с отравляющими веществами, будет терзать душу себе и другим.
Окончит то-то, станет тем-то, добьется того-сего - но если ценой утраты жизнерадостности, ценой потери души?..
Ты хочешь своему ребенку добра и только добра. Ты заботлив, предусмотрителен, требователен, иначе нельзя... Но спроси себя, где кончается ему (ей) это хорошо, это нужно и начинается субъективное: я этого хочу - твоя воля - страшная воля властвовать - подменять собою судьбу?..
Не забыл ли ты, что ребенок - не твое продолжение в том узком смысле, который ты в это вкладываешь, не актер твоего спектакля, не кукла?
Не забыл ли, что это живая душа, которую ты не знаешь, тайна вселенская, которую не постиг?
Что это и есть твое настоящее продолжение?
Про человечка, которого не услышали
В морозный зимний вечер, когда легли мы спать,
замерзший Человечек пришел в окно стучать.
- Впустите! Дайте валенки!
Стучал, стучал, стучал...
Но он был слишком маленький. Никто не отвечал.
Тогда он догадался, как много сил в тепле,
и прыгал, и катался, и плакал на стекле.
Он слезы здесь оставил, врисованные в лед,
а сам совсем растаял и больше не придет...
Стихи читаются под сопровождение демонстрации фотографий детей класса.
По теме: методические разработки, презентации и конспекты
РОДИТЕЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ ТЕМА: «Детство без жестокости и насилия»
Целью родительского собрания являлась популяризация семьи, гармонизация семейных отношений и представлений родителей об истинном родительском авторитете и актуализации потребности его про...
![](/sites/default/files/pictures/2012/12/15/picture-165096-1355597545.jpg)
Пример проведения родительского клуба «Берег детства» на тему: «Особенности взаимодействия с подрастающими детьми. Трудности подросткового возраста»
Основные проблемы, с которыми сталкиваются родители подростков – возникновение трудностей во взаимодействиях с детьми, сложности в отношениях, связанные с непослушанием ...
![](/sites/default/files/pictures/2012/12/15/picture-165096-1355597545.jpg)
Пример проведения родительского клуба «Берег детства» на тему: «Особенности взаимодействия с подрастающими детьми. Трудности подросткового возраста»
Актуальность выбранной темы родительского клуба: нами были приглашены родители, которые по особенностям контакта с детьми могут быть охарактеризованы как «контакт ограничивающие»; ...
![](/sites/default/files/pictures/2013/12/26/picture-373684-1388055290.jpg)
Общешкольное родительское собрание "Безопасное детство"
Материалы родительского собрания на тему "Безопасное детсво" могут использоваться как классными руководителями на родительских собраниях, так и заместителями директора по ВР на общешкольных ...
Общешкольное родительское собрание «Безопасное детство»
Ребенок учится тому,Что видит у себя в дому,Родители – пример тому.Кто при жене и детях груб,Кому язык распутства люб,Пусть помнит, что с лихвойполучитОт них все то, чему их учит....
![](/sites/default/files/pictures/2022/05/09/picture-1405778-1652095878.jpg)
Родительское собрание "Человек в мире профессий"
Цели и задачи: Выявить профессиональные склонности и интересы учащихся. Готовить учащихся к осознанному планированию жизненной профессиональ...